Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том I. Прикладная философия (страница 7)

Он ищет.

Если найдет — напьется, утолит ту жгучую сухость, что раздирает горло. Потребность удовлетворена. Он живет дальше.

Если не найдет — будет искать. Но жажда, скажу вам, сильнее голода. Голодный может продержаться недели, а то и месяцы. Жаждущий — нет. Без воды человек умирает за несколько дней. Не нашел — погиб.

И вот что здесь важно, что надлежит запомнить накрепко: никакой запас воды его не спасет, если он не нашел источник. Ибо запас — это уже культурное поведение, предполагающее предвидение, кладовку и умение откладывать. А здесь — дикое. Естественное. Первозданное. Ты либо находишь воду здесь и сейчас, либо умираешь. Третьего не дано.

Пример третий. О замерзающем в холоде. Или о том, что тепло не производят, а находят.

Представьте себе человека в тундре. Или в горах, где даже летом ночью дышит ледяной ветер. Температура падает. Ветер пронизывает до костей. Снег залепляет глаза.

Он замерзает. Это естественная потребность — потребность в тепле, в том, чтобы сохранить ту драгоценную теплоту тела, без которой жизнь угасает, как свеча без кислорода. Ему нужно найти укрытие.

Он ищет. Пещеру, вымытую водой в скале. Навес из камней, упавших друг на друга. Густую крону векового дерева — лишь бы что-то, что защитит от ветра, остановит этот бесконечный град морозных игл.

Он ищет.

Если найдет — заберется внутрь, свернется калачиком, переждет, согреется чужим дыханием и собственным теплом, отраженным от стен. Потребность удовлетворена. Он живет дальше.

Если не найдет — будет искать. Но холод, этот безжалостный палач, скручивает мышцы, замедляет мысли, усыпляет бдительность. В какой-то момент он уже не может идти. Замерзает. Умирает.

Не нашел — погиб.

И снова обратите внимание: он не может «произвести» тепло — ибо для производства нужны орудия и культура. Не может «обменять» что-то на укрытие — ибо не с кем менять, да и нечем. Не может «купить» шубу — ибо денег нет, а шубы не сшиты. Он может только найти то, что уже есть в природе. Или умереть. Выбор, достойный философа, но не радующий сердце.

Пример четвертый. О больном без лекарства. Или о том, что и змеиный укус лечат не в аптеке.

Представьте себе человека, которого укусила змея. Или который съел ядовитый гриб, приняв его за съедобный. Или у которого открылась рана на охоте — когтем, зубом, острым камнем — и началось заражение, то самое гниение, что ведет к лихорадке и смерти.

Он болен. Это естественная потребность — потребность в исцелении, в том, чтобы остановить разрушение плоти, пока оно не стало необратимым. Ему нужно найти лекарство.

Он ищет. Те самые травы, которые, как он заметил еще в детстве, жуют раненые животные — и выздоравливают. Ту глину, которая тянет яд из раны, если приложить ее свежей. Воду, чтобы промыть, очистить, смыть заразу. Те листья, которые прикладывают к опухоли, и опухоль спадает.

Он ищет.

Если найдет — приложит, выпьет, промоет, перевяжет. Потребность удовлетворена. Он живет дальше.

Если не найдет — будет искать. Но болезнь, этот внутренний враг, прогрессирует быстрее, чем внешний. Слабость нарастает, жар затуманивает разум, суставы перестают слушаться. В какой-то момент он уже не может искать. Умирает.

Не нашел — погиб.

И снова — нет аптеки. Нет врача с дипломом. Нет лекарств, произведенных на фармацевтическом заводе, расфасованных в блистеры и снабженных инструкцией. Есть только то, что можно найти в природе. Или смерть.

Таков мир естественной потребности. Мир, в котором человек — всего лишь животное, ищущее. И умирающее, если не находит. Запомните этот мир. Ибо без него вы не поймете ничего из того, что будет дальше.

Теперь, когда мы прошли сквозь эти четыре картины — голодного охотника, жаждущего в пустыне, замерзающего в горах и больного, ищущего траву, — спросим себя: что в них общего? Ответ прост, как удар дубины, и глубок, как колодец.

Общее — вот оно, перед вами.

В каждом примере:

Есть потребность, которая требует немедленного удовлетворения. Не терпит отлагательств, не ждет завтрашнего дня, не слушает уговоров. Хочет сейчас, ибо завтра может быть поздно.

Единственный способ удовлетворить эту потребность — найти нужное в окружающей среде. Не произвести, не обменять, не купить, не получить по наследству. А именно найти — там, где оно уже лежит, растет, бегает или течет.

Если нашел — жив. Если не нашел — погиб. Никаких полумер. Никаких «почти», «немного», «в следующий раз». Дихотомия, не знающая исключений.

И — внимание, это самое важное — нет запасов. Нет кладовки, нет холодильника, нет амбара. Нет производства — ибо производство требует времени, орудий и культуры. Нет обмена — ибо обмен предполагает другого, а другой в этом мире есть либо помощь, либо угроза. Нет денег — этих раскрашенных фантиков, которые появятся много тысяч лет спустя. Нет культуры — в том смысле, какой мы вкладываем в это слово.

Это — ноль. Точка отсчета. Состояние, из которого вышла — или, точнее, из которого попыталась выйти — вся экономика.

Ибо человек, это странное, беспокойное, недовольное своей участью животное, оказался единственным существом на планете, которое сумело прервать эту логику. Единственным, кто посмотрел на дихотомию «найди или умри» и сказал: нет.

И сказал он примерно следующее — не словами, ибо слов еще не было, а тем древним, безъязыким инстинктом, который древнее любой речи:

«Я не буду искать каждый раз. Я не буду зависеть от того, что попадается мне на пути сегодня. Я отложу часть того, что нашел, на потом. Я сделаю запас. Я буду терпеть нужду сейчас — недоедать, недопивать, мерзнуть чуть дольше, — чтобы не искать потом. И тогда, когда наступит день, когда нечего будет найти, я выживу. А те, кто не сделал запаса, — умрут».

Вот это решение — быть может, самое великое решение в истории человечества — и есть начало экономики. Не обмен, не производство, не деньги, как учат в учебниках. А запас. Отложенная, законсервированная, спрессованная во времени жизнь.

И с этого момента наш рассказ о шести экономических эпохах обретает свой подлинный предмет. Ибо каждая эпоха — это ответ на один и тот же вопрос: как мы делаем запасы? Как мы прерываем дихотомию «найди или умри»? И какие новые проблемы порождает наше решение?

Но это — впереди. А пока — запомните эту точку отсчета. Ибо тот, кто забывает, откуда он вышел, никогда не поймет, куда идет.

Осознание риска рождает культурное ограничение

Представьте себя на месте того самого охотника из предыдущей главы. Того, что с копьем (или без копья) бродил по лесу в поисках добычи. Представьте — не умозрительно, не академически, а так, как представляют собственную смерть: всерьез, с холодком в животе и тяжестью в затылке.

Вы нашли добычу. Убили. Съели. Насытились. Хорошо. Превосходно. Животный цикл завершен: поиск — находка — насыщение — покой.

Но что дальше?

Завтра вы снова захотите есть. Не потому, что вы слабовольны, а потому, что желудок ваш, этот безжалостный тиран, не знает выходных и праздников. И вы снова пойдете искать. И снова рискнете не найти. И снова будете стоять на краю той самой пропасти, где на одной стороне написано «нашел», а на другой — «погиб».

В какой-то момент — если вы, конечно, человек, а не животное, то есть если ваш мозг дорос до того проклятого дара, который называется «предвидение», — вас посещает мысль.

Страшная мысль.

Осознание.

Вот она, эта мысль, простая, как удар сердца, и ужасная, как удар ножа:

«А что, если завтра я не найду?»

Вот она. Точка бифуркации.

Момент, когда животное становится человеком. Или не становится. Ибо животные, как бы мы ни хотели их очеловечить, этого не осознают. Они живут сегодняшним днем. У них нет «завтра» — в том человеческом, полном тревоги и надежды смысле. У них есть только «сейчас». Сейчас голоден — сейчас ищу. Сейчас сыт — сейчас сплю. Никакого «а что будет, когда я проснусь?»

А у человека — есть. И это «есть» есть одновременно его величайшее преимущество и его вечное проклятие.

И это осознание риска — риска не найти, не удовлетворить потребность, погибнуть не сегодня, так завтра, или послезавтра, или через неделю, когда кончатся силы, — это осознание рождает культурное ограничение.

Оно формулируется просто. Я бы даже сказал — жестоко просто. До такой степени просто, что ребенок поймет, а профессор — нет, ибо профессор привык к сложностям, за которыми удобно прятать собственную пустоту.

Вот оно:

«При употреблении не должно искать».

Звучит как запрет. Как табу. Как команда, отданная неизвестным голосом из неизвестной тьмы.

Но это не команда. Это открытие. Открытие, сделанное тысячекратным опытом тех, кто искал — и не нашел. Тех, кто умер. Тех, чья кровь впиталась в землю, чтобы удобрить собою мысль выживших.

Если ты употребляешь — значит, у тебя уже есть то, что ты употребляешь. Ты не должен в этот момент искать. Потому что если ты ищешь — значит, у тебя нет. А если у тебя нет — ты не употребляешь, а ищешь. И рискуешь. И стоишь на краю той самой пропасти, где «не нашел» равно «погиб».

Культурное ограничение — это не мораль. Я настаиваю на этом, ибо мораль — удел священников и философов-идеалистов, а здесь мы имеем дело с вещами куда более грубыми. Это структурная необходимость. Это способ выжить. Не в сегодня — ибо сегодня, возможно, вы и так сыты. А в завтра. В то самое завтра, которого нет у животного и которое есть у человека. И которое убьет человека, если он не подготовится.