Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том I. Прикладная философия (страница 2)

В-третьих — и это уже вовсе забавно, — хранение запасов имеет, видите ли, альтернативную стоимость. Эти деньги, лежащие в гречке и консервах, можно было потратить на что-то другое. Или положить в банк под проценты — в тот самый банк, который завтра может лопнуть, как мыльный пузырь, оставив вкладчика с пустыми руками и богатым опытом.

Итак, теория рационального выбора предсказывает: люди не могут так делать.

Но они делают. И делают не от глупости (хотя глупость, увы, всегда в избытке), а оттого, что инстинкт самосохранения древнее и умнее любой их теории. И они выживают.

Что же говорит на это теория? О, она нашла выход, достойный самой изощренной софистики. Она бормочет: «Ограниченная рациональность». «Поведенческое искажение». «Люди ошибаются».

Переведите эту ученость на простой, честный язык, и вы получите: реальность ошибается, а теория права.

Удобная позиция, не правда ли? Позиция человека, который, проиграв шахматную партию, объявляет, что доска стояла криво. Позиция врача, который, потеряв пациента, говорит, что болезнь была неизлечимой. Позиция экономиста, который, наблюдая, как запасливый сосед благополучно переживает кризис, а его собственная теория разлетается в прах, заключает: сосед просто «иррационален».

Вот как выглядит гордость современной науки. И вот почему вторая стратегия останется для нее вечной загадкой — ибо загадку нельзя решить, если заранее объявить правильным только тот ответ, который назначен правильным.

О теории потребительского поведения

Переходим ко второму киту — ибо первый, как мы видели, уже треснул под тяжестью собственной нелепости. Второй кит именуется теорией потребительского поведения — и здесь пустословие достигает поистине изящных вершин.

Сия теория описывает, с видом величайшей точности, как некий абстрактный человек — опять же, не тот, что дышит, страдает и умирает, а тот, что живет лишь в воображении профессоров, — распределяет свой жалкий доход между разными благами. И распределяет он единственно с одной целью: максимизировать полезность. Как будто полезность можно измерить, как будто счастье поддается калькуляции, как будто человек — это кошелек на ножках.

Ключевое понятие здесь — «бюджетное ограничение». Это означает: у вас есть некая сумма денег. И вы, словно главбух, решаете, сколько потратить на хлеб, сколько на молоко, сколько на те жалкие развлечения, коими пытаетесь обмануть тоску существования.

Вторая стратегия — та, что основана на запасливом досуге, — в эту «изящную» схему не вписывается. И не вписывается она не потому, что схема плоха (хотя она плоха), а потому, что схема предполагает нечто, чего в живой жизни нет.

А именно: теория полагает, будто человек распределяет доход между потреблением сегодня и потреблением завтра — как две чаши весов. Но человек второй стратегии не распределяет. Он запасает. И это, как мы увидим, есть действие совершенно иного порядка, нежели уравновешенное распределение.

Но теория потребительского поведения — и здесь мы подходим к самому смешному — не различает «запас» и «поток». Для нее товар, купленный сегодня, и товар, купленный месяц назад, суть просто разные точки на одной и той же временной оси. Ей нет дела до того, что запас лежит в кладовке, ждет своего часа, и меняет само поведение человека.

Она не видит — и не может видеть, ибо ее глаза заклеены формулами, — что запас в кладовке убирает поиск. Что он прерывает ту самую мучительную цепочку «нужда — поиск — трата — новая нужда». Что он, наконец, создает предсказуемость — то самое качество, которое для разумного существа ценнее любой максимизации полезности.

Более того. Теория предполагает — и предполагает с наивностью ребенка, — что потребление должно быть равномерным. Человек, согласно этой утешительной сказке, тратит деньги регулярно день за днем, дабы максимизировать удовольствие. Никаких рывков. Никаких излишеств. Никаких десяти банок тушенки, купленных за один раз.

А вторая стратегия — это как раз неравномерные закупки. Сегодня — десять банок. Месяц — ни одной. Потом — еще пять. Глазу, привыкшему к гладким кривым, такое зрелище кажется чудовищным. Но жизнь, увы для теории, не обязана быть гладкой.

С точки зрения теории — это иррационально. С точки зрения жизни — гениально.

Ибо жизнь, в отличие от теории, знает: кризис не приходит по расписанию. И тот, кто потратился на десять банок сегодня, чтобы иметь их завтра, — тот просто умнее того, кто растянул свои деньги на равномерные порции и встретил пустые полки с видом оскорбленного достоинства.

Вот вам и вся теория потребительского поведения. Она описывает мир, которого нет. И умалчивает о мире, который есть. А мир этот — с его кладовками, морозилками и запасливыми соседями — посылает ее к черту всякий раз, когда наступает кризис. И теория краснеет. Ибо краснеть — единственное, что ей осталось.

О маржинализме

Третий кит. И, пожалуй, самый самодовольный из всех.

Маржинализм. Слово, от которого у любого экономиста загораются глаза. Предельная полезность. Это означает, по их разумению, что каждая следующая единица блага приносит своему обладателю меньше удовольствия, нежели предыдущая. Первый глоток воды в пустыне — блаженство. Десятый — уже просто вода. Сотый — пытка.

Из сего нехитрого наблюдения они выводят целую науку. Рациональный человек, учат нас, покупает ровно столько, сколько нужно, чтобы уравнять предельную полезность последней единицы с ее ценой. Ни больше, ни меньше. Точная, математически выверенная скупость — вот идеал человека по верЭти маржинализма.

Теперь посмотрим, что делает с этой прекрасной теорией вторая стратегия — та самая, что основана на запасливом досуге.

Она нарушает закон предельной полезности. Не просто обходит стороной — а нарушает с той спокойной наглостью, с какой крестьянка нарушает правила этикета.

А именно: вторая стратегия предполагает, что десятая банка тушенки может быть полезнее девятой. Да, именно так. Полезнее. Не в том смысле, что она вкуснее — о вкусах, как известно, не спорят, да и тушенка остается тушенкой. А в том смысле, что она, эта десятая банка, увенчивает собой запас, создает ту критическую массу, которая превращает количество в качество.

Ибо запас — это не сумма единиц. Запас — это целое, обладающее свойствами, которых нет ни у одной его части. Десятая банка убирает риск поиска в будущем. Она превращает тревогу в спокойствие. Она переводит ваше существование из режима «как бы чего не случилось» в режим «а пусть случается — мне все равно».

Маржинализм не учитывает этот эффект. Для маржиналиста полезность банки зависит только от ее потребительских свойств. От того, сколько в ней белка, жира и углеводов. От того, насколько приятен ее вкус. Но не от того, что наличие этой банки в вашей кладовке меняет всю конфигурацию вашего поведения — отныне вы ходите по магазинам не как раб, а как господин.

Это — слепое пятно теории. И пятно это не маленькое, не такое, которое можно не заметить, если чуть прищуриться. Оно огромное. Жирное. Во всю стену. Пятно, в котором умещается весь опыт человеческого выживания — от колхозных амбаров до стратегических государственных запасов, от холодильника до закромов родины. Пятно, которого маржинализм предпочитает не замечать, ибо если его заметить, вся теория рассыплется, как карточный домик.

Ибо что останется от предельной полезности, если признать, что десятая банка может быть важнее первой? Что останется от рационального выбора, если признать, что человек запасает не ради сегодняшнего удовольствия, а ради завтрашнего спокойствия? Что останется от всей этой изящной математической схемы, если признать, что жизнь — это не кривые безразличия, а борьба с неопределенностью?

Ничего. Вот почему маржинализм молчит. Вот почему он отворачивается. Вот почему он называет запасливого соседа «иррациональным» — ибо признать его правоту означало бы признать собственную бесполезность, а этого ни один профессор не переживет.

О модели экономического человека

А теперь — вишенка на этом пышном, но совершенно несъедобном торте. Та самая вишенка, которая, если присмотреться, оказывается муляжом из раскрашенной пластмассы.

Модель экономического человека. Homo economicus — как торжественно звучит это латинское имя, достойное разве что эпитафии на могиле здравого смысла!

Что же это за существо, спрашивается? О, это создание, наделенное свойствами, которым мог бы позавидовать разве что ангел. А именно:

Оно всегда знает свои предпочтения. Никакой рефлексии, никаких сомнений, никакого «хочу, но не знаю чего». Ясность, достойная таблицы умножения.

Оно всегда может эти предпочтения упорядочить. Сравнить, взвесить, расположить в строгой иерархии — как библиотекарь, расставляющий книги по алфавиту.

Оно всегда выбирает наилучший вариант из всех доступных. Не второй, не третий, не «со скидкой, но не совсем то». А именно наилучший. Всегда. Без единого исключения.

Оно никогда не ошибается. Ибо ошибка — удел тех, у кого нет всей полноты информации. А у Homo economicus — есть.

Оно никогда не поддается эмоциям. Эмоции — эта вонючая лужа животного начала — для него не существуют. Оно холодно, как лед, и расчетливо, как ростовщик.

Оно никогда не действует по привычке. Ибо привычка — это автоматизм, а автоматизм — это нерациональность. Каждое действие должно быть заново обосновано, просчитано и утверждено.