Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том I. Прикладная философия (страница 3)

Вот он, идеал современной экономической науки. Человек, у которого нет ни души, ни страха, ни предков, ни будущего. Только полезность, издержки и бюджетное ограничение.

А теперь приложим эту блистательную модель ко второй стратегии. Что мы увидим?

Вторая стратегия для Homo economicus — нонсенс. Чистой воды бессмыслица. Ибо она, эта стратегия, основана на привычке. На том, что называется «так делали предки». На интуиции — этом проклятом слове, от которого у любого экономиста дергается глаз.

Бабушка не максимизирует полезность в каждый отдельный момент времени. Она, видите ли, создает запас — эту грубую, животную, совершенно нерациональную страховку на черный день.

Напротив, рациональный человек, учат нас, не будет готовиться к событию, вероятность которого неизвестна. Он будет жить сегодняшним днем. Тратить сегодня. Радоваться сегодня. И плевать на завтра, ибо завтра не входит в его уравнение.

Но люди — заметьте, живые, дышащие, страдающие люди — готовятся. И правильно делают. Ибо инстинкт самосохранения, этот древнейший из советников, подсказывает им то, чего не может просчитать ни один профессор.

Почему же теория ошибается? Да потому что мир изменчив. А теория предполагает стабильность. Мир — это борьба, удар судьбы, пустая полка там, где вчера был полная. А теория — это гладкие кривые, равновесные состояния и предположение, что завтра будет как сегодня.

Вот вам и весь Homo economicus. Он прекрасен. Он безупречен. Он логичен. И он не существует. Никогда не существовал. И никогда существовать не будет. А живые люди — те, что с кладовками и морозилками, с инстинктами, — будут жить, выживать и процветать. К великому огорчению всех экономистов.

О том, почему так вышло

Спрашивается: откуда взялись эти теории? эти воздушные замки, эти хрупкие паутины, эти пышные, но совершенно бесплодные построения? Ответ прост, и оттого тем более горестен.

Они взялись из девятнадцатого века. Из того далекого, наивного, самодовольного века, когда люди еще верили в прогресс, в разум и в то, что мир устроен по правилам. Из мира, где цены менялись медленно, где кризисы случались раз в поколение — и то не со всяким, а с каким-нибудь неудачником за океаном, и где информация была редким, драгоценным товаром, а не мусором, в котором мы тонем ныне.

В ту пору — о, блаженная пора академической наивности! — можно было предполагать, что человек – это калькулятор. Что он взвешивает, сравнивает, выбирает лучшее, подобно немецкому профессору, выбирающему трубку для вечернего курения. Что рынки, эти чудовищные скопища алчности и глупости, тем не менее эффективны. Что равновеЭто — та сладкая, мертвенная неподвижность, к которой якобы стремится всякая экономика, — достижимо.

Сегодня мир другой. И не просто другой, а прямо противоположный тому, какой предполагает теория. Цены меняются каждый день — а то и каждый час. Кризисы приходят каждые пять лет, словно поезда по расписанию, только расписание заранее никому не известно. Информации — океан, настоящий океан, в котором легче утонуть, чем напиться.

Но теория осталась той же. Замершая как муха в янтаре, как тот чудак, который продолжает танцевать менуэт, когда оркестр уже давно играет джаз.

Почему же так вышло? Почему наука, которая должна объяснять мир, цепляется за схемы, которые миром давно опровергнуты?

О, причина проста до отвращения. Потому что эта теория удобна.

Она дает прогнозы. А прогнозы — это наукообразно. Прогнозы дают иллюзию уверенности. А уверенность — это то, за что люди готовы платить любую цену, лишь бы не смотреть в лицо неизвестности.

«Инфляция вероятно вырастет на один процент…» Красиво. Научно. И совершенно, абсолютно, бесполезно. Ибо инфляция никогда не растет ровно на один процент. Ибо «при прочих равных» не выполняется никогда. Реальность, эта грубая баба с мозолистыми руками, не вписывается в формулы. Она заставляет признать то, что любой экономист предпочел бы оставить за скобками: человек — не калькулятор.

Человек — культурное существо. Существо, которое делает запасы не потому, что так велела предельная полезность, и не потому, что так вычислил его рациональный ум. А потому, что его бабушка делала запасы. И процветала. А его отец не делал запасов. И семья прозябала.

И этот опыт — не формула. Не график. Не уравнение. Он — кровь и плоть. Он — память поколений, записанная не в учебниках, а в семейных хрониках. И он, этот древний, неудобный, совершенно иррациональный с точки зрения Homo economicus опыт, оказывается прав всякий раз, когда наступает кризис. А теория — краснеет.

Вот вам и весь ответ. Теории удобны. Реальность — нет. И пока экономисты будут выбирать удобное, а не истинное, их наука будет оставаться тем, чем она и является: пышной эпитафией на могиле здравого смысла.

О том, почему эти господа с кафедр обречены на непонимание.

Я скажу вам — ибо правда, сказанная прямо, все же лучше сладкого бормотания лжецов, — почему экономисты не могут объяснить столь простые вещи.

О, у них есть слова — целый зверинец пустых терминов: «товар», «актив», «ликвидность», «потребительская корзина». Но нет «запаса» как экономической категории. То есть того, что отличает человека разумного от белки, зарывающей орехи.

У них нет понятия «суррогата запаса». Они не различают деньги и реальные блага — эти две столь непохожие сущности. Для них деньги — «всеобщий товар». А не то, чем они являются на самом деле: муляж, фантик, ловко раскрашенный инструмент порабощения, за который каждый человек отдает настоящее мясо и настоящий хлеб.

У них нет понятия «поиск» как экономической деятельности.

У них нет формулы E = Tпотребления / Tсоздания. Поэтому они не видят того, что видит всякая деревенская баба: что время досуга может быть временем создания запаса — если только досуг этот не переживается как мучительный поиск, а течет себе естественно, как вода по руслу привычки.

И главное — о, это главное, чего им вовек не постичь! — у них нет понятия культурной экономической потребности.

Потребности делать запасы. Потребности держать слово. Потребности быть соборным, нарядным, присяжным. Всего того, что не вычислишь на абаке и не втиснешь в кривую спроса.

Они свели экономику к расчету. К оптимизации. К равновесию — этому трупному окоченению живой жизни.

И пропустили главное. То самое главное, за что их и следовало бы высечь на университетской площади для вразумления прочих.

А именно: экономика — это культура. А культура — это не формулы. Культура — это то, как мы, люди, живем вместе, как терпим нужду, не кланяясь всякому фантику, как создаем запасы, не дожидаясь профессорского разрешения, и как передаем это умение своим детям — тем самым плюя в лицо всем теориям, которые не пережили и одного голодного года.

Вот вам ответ. И он останется для господ экономистов китайской грамотой. Ибо кто привык считать, тот никогда не научится понимать.

Итак, перед вами два пути — иного не дано.

Вы можете продолжать, подобно тому скупердяю, что копит бумажные фантики, и лелеять в себе глупую надежду, что внешний мир, этот вечный бунт хаоса, по какой-то нелепости вдруг не решится рухнуть.

А можете — о, если в вас осталась хоть искра здравого смысла, — начать делать запасы. Но не из того подлого страха, который парализует волю и делает человека похожим на зайца перед удавом. Нет. Из развлечения. Из легкого, почти презрительного досуга.

Ходить по магазинам не потому, что низменная необходимость толкает вас в спину криком: «Купи хлеб!». А потому что вам просто интересно — как собаке, которая бежит не за дичью, а за самим движением. И если на пути попадется нечто со скидкой — взять, не торгуясь. Положить в кладовку. И забыть тревогу за будущее.

А когда, наконец, грянет тот кризис, который предсказывали все, кроме господ экономистов, — достать. И не заметить, что кризис вообще был. Ибо для того, у кого в подполе лежит прошлогодняя гречка, время перестает быть тираном.

Это не жадность. Жадность — это когда копят, не переставая, и не тратят никогда. Это не «потребительский экстремизм» — какое пошлое слово для столь простого дела. И уж тем более это не то идиотское выражение «советское прошлое», которым либеральные экономисты, никогда не видевшие голода иначе как на графиках, любят клеймить всякое благоразумие.

Это — достаточность.

Вы не ждете, пока слепой мир соизволит даровать вам стабильность. Вы не сидите сложа руки, как та глупая девушка из сказки, надеясь на принца. Вы создаете стабильность сами. Собственными руками. В своей кладовке. В своей морозилке. В своей голове — если только она еще не окончательно атрофировалась от чтения экономических бестселлеров.

И главное — вы перестаете быть заложником.

Вы перестаете зависеть от того, напечатают ли хозяева денег еще пару триллионов — эти ничего не стоящие клочки бумаги, на которых держится вся комедия современного рабства. Вы перестаете бежать в той беличьей гонке, которую нельзя выиграть по определению, ибо бегут в ней все, а финишная лента отодвигается всякий раз, когда вы к ней приближаетесь.

Вы просто живете. Не торгуете. Не оптимизируете. Не вычисляете предельную полезность. А живете — как жили люди за тысячу лет до того, как какой-нибудь профессор выдумал слово «маржинализм».