Сергей Чувашов – Шёпот за мольбертом. Так родилась их любовь (страница 5)

Ян огляделся. Дверь была заперта изнутри – он сам задвинул щеколду, когда вошёл. Окно – на пятом этаже, решётка старая, но целая. Вентиляция – узкая, даже Вера не пролезла бы, а она была худой, как тростинка.

– Ты здесь? – спросил он негромко.

Тишина. Только половицы скрипнули где-то далеко в коридоре.

Ян взял яблоко. Поднёс к носу. Пахло не яблоком. Пахло ландышем и старыми книгами. Тем же запахом, что преследовал его с той самой ночи, когда он впервые увидел угольный след на полу.

Он надкусил. Сладко. С хрустом.

И на внутренней стороне огрызка – там, где мякоть переходила в кожуру – увидел букву, вырезанную ногтем: «Я».

Ян замер. Потом улыбнулся. Широко. По-дурацки. Так, что заболели скулы.

– Вера, – сказал он в пустоту. – Ты гений скрытного проникновения.

Он не знал, слышит ли она. Но почему-то был уверен, что да.

Вера сидела на пожарной лестнице, на третьем этаже, поджав колени к подбородку. Отсюда был видно окно мастерской – жёлтый квадрат света в серой стене. Она смотрела, как Ян надкусывает яблоко. Как замирает. Как улыбается.

Она не хотела, чтобы он знал, что она здесь. Но не могла уйти. Смотреть на него из темноты, когда он не видит, было единственным способом быть рядом, не рискуя разбить хрупкую тишину между ними.

Она пришла за час до его прихода. Пролезла через вентиляцию – да, вчера солгала себе, что не пролезет. Пролезла. С трудом, содрав кожу на локтях, но пролезла. Положила яблоко. Выбралась обратно. И теперь сидела на холодных ступенях, дрожа в своей тонкой джинсовке, и чувствовала, как внутри разливается тепло, не имеющее отношения к погоде.

«Ты влюбляешься», – сказал ей внутренний голос. Не её. Лёнин. Лёня всегда говорил прямо, без соплей. «Вера, ты влюбляешься, а он – художник. У художников ветер в голове. Он завтра уедет в Париж и забудет, как тебя зовут».

Она зажмурилась. Представила Лёню: кудрявого, веснушчатого, с вечно разбитыми коленками. Он умер в пятнадцать. На год старше неё. Теперь она старше его. Странно быть старше своего старшего брата.

«Лёнь, – прошептала она в темноту. – А если он не забудет?»

Ответа не было. Только ветер с Невы донёс запах воды и свободы.

Ян не мог рисовать. Он сидел на стуле, вертел в руках огрызок яблока и смотрел на букву «Я». Она была вырезана неровно, с нажимом – Вера явно боялась, что буква сотрётся.

Он вдруг понял, что не знает о ней ничего. Ни фамилии. Ни где она живёт. Ни почему не говорит. Ни что случилось с её голосом. Ни даже, сколько ей лет. И это незнание было странным образом интимным. Будто они встретились в мире, где слова не нужны, а нужны только мазки, взгляды и яблоки с вырезанными буквами.

Он взял чистый лист. Написал:

«Спасибо за яблоко. Оно было очень вкусным. Особенно буква "Я". Она оказалась слаще остального».

И положил лист на стол. Подумал. Добавил рядом ещё одно яблоко – из своего рюкзака. Надкусил его с другой стороны и вырезал ногтем на кожуре: «В».

На всякий случай. Если она вернётся сегодня. Или завтра. Или никогда.

На следующее утро Вера проснулась от того, что мама громко гремела кастрюлями. Это был плохой знак. Когда мама гремела кастрюлями, значит, она нервничала.

– Вера, – сказала мама, не оборачиваясь. – У нас будут гости.

Вера села на раскладушке. Сердце ёкнуло.

– Из опеки. Придут в субботу. Спрашивать про твоё… ну, состояние.

«Состояние». Мама сказала это так, будто речь шла о протекающей крыше или сломанном кране. Вера опустила глаза. Она знала, что это значит: проверят, как она живёт, ходит ли в школу (не ходит – на домашнем обучении), говорит ли (нет), рисует ли на стенах (только на бумаге). И если что-то пойдёт не так – её могут забрать.

Она не боялась интернатов. Она боялась одного: что её заберут отсюда. Из этого Дома культуры. С этой пожарной лестницы, с которой видно окно мастерской.

«Нет, – подумала Вера. – Только не это».

Она встала. Подошла к маме. Дотронулась до её плеча.

Мама обернулась. В её глазах была усталость такая глубокая, что Вера физически ощутила её тяжесть.

– Что, дочка?

Вера взяла блокнот. Написала:

«Я попробую говорить. С ними».

Мама прочитала. И заплакала. Тихо, по-старушечьи, вытирая слёзы уголком фартука.

– Не надо, Вер. Не надо ради них. Ради себя, если хочешь. Но не ради проверок.

Вера обняла маму. Она была выше матери на полголовы, хотя чувствовала себя маленькой девочкой. Впервые за три года она подумала: а что, если я говорю не потому, что должна? А потому, что есть кому?

Ян. Он не просил её говорить. Он просто ждал. И верил. И клал яблоки на стол.

Она вышла из комнаты. Поднялась на пятый этаж. Записка Яна лежала на том же месте, где она её оставила. И новое яблоко. С буквой «В».

Вера взяла яблоко. Погладила букву пальцем. Потом достала красный карандаш и написала под его словами:

«Меня могут забрать. Опека приходит в субботу. Я боюсь».

Она замерла. Зачеркнула «Я боюсь». Написала: «Мне страшно». Снова зачеркнула. Оставила только:

«Меня могут забрать. Опека в субботу».

Это было честнее. Без лишних чувств. Просто факт.

Вера положила записку, забрала надкусанное яблоко Яна (то, с буквой «В»), прижала к груди и ушла. Внизу, на втором этаже, она остановилась у зеркала в холле. На себя не смотрела. Смотрела на яблоко. На букву «В». «В» – как Вера. «В» – как Ветер. «В» – как Всё будет хорошо.

Она надкусила яблоко. С другой стороны.

И прошептала:

– Спасибо.

Тихо. Почти беззвучно. Но губы шевельнулись. И это было начало.

Ян нашёл записку вечером. Он пришёл раньше обычного – в десять, ещё не было темно. Прочитал. Перечитал. Сел на диван.

«Опека в субботу».

Он не знал, что такое опека. Бабушка никогда не жаловалась на государство, хотя жили они небогато. Но слово звучало холодно и официально. Как приговор.

Ян достал телефон. Набрал бабушку.

– Ба, что делают органы опеки?

Нина Ильинична помолчала. Потом сказала:

– Проверяют, хорошо ли детям живётся. Если плохо – забирают.

– А если ребёнок просто… не говорит?

– Какой ребёнок, Ян?

Он не ответил. Потому что не знал, как объяснить. Что есть девочка. Что она молчит. Что она оставляет яблоки с буквами и рисует воронов лучше, чем он – небо. И что она боится. Не тем страхом, который лечат словами, а тем, который живёт в костях.

– Ян? – бабушка повысила голос.

– Всё нормально, ба. Спокойной ночи.

Он отключился. И написал на листе – крупно, почти во весь формат:

«Суббота – это послезавтра. Что я могу сделать?»

Он оставил записку. Потом взял кисть и начал рисовать. Не город. Не небо. А портрет. По памяти. Девочку с пепельными волосами и глазами как Нева в шторм. Он рисовал её не молчащей. Он рисовал её говорящей. С открытым ртом. С одним словом на губах.

Он не знал, какое слово. Может быть, «здравствуй». Может быть, «помоги». Может быть, его имя.