Сергей Чувашов – Шёпот за мольбертом. Так родилась их любовь (страница 4)

Вера сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Она глубоко вздохнула – так, что рёбра заныли. И выдавила:

– Я… нарисовала тебя… без разрешения.

Голос был чужим. Скрипучим, как несмазанная дверь. Слова выходили по одному, с паузами, будто Вера переходила реку по камням. Но они вышли.

Ян моргнул. Один раз. Медленно.

– Ты говоришь, – сказал он. Не вопрос. Констатация.

Вера мотнула головой. Потом кивнула. Потом снова мотнула, потому что не знала, как объяснить: иногда – да. Иногда, когда очень надо. Когда мир сжимается до одной точки, и в этой точке – он.

– Редко, – прошептала она. – Очень.

– Я понял. – Ян присел на корточки напротив неё. Теперь их лица были на одном уровне. – Спасибо, что сказала. Правда.

Она посмотрела на него. Впервые за этот день – прямо в глаза. И увидела там не жалость. Не любопытство. Не профессиональный интерес художника к необычной модели. А что-то другое. Что-то, для чего у неё не было названия.

– Можно войти? – спросил он.

Вера кивнула.

Ян открыл дверь мастерской. Внутри всё было по-прежнему: мольберт, краски, диван, трещина-сакура на потолке. Но теперь здесь пахло не только маслом и пылью, а ещё чем-то сладким – Вера принесла с собой запах яблок. Она всегда носила в кармане одно яблоко. На всякий случай. Если станет очень страшно, можно его надкусить и представить, что ты не здесь, а в саду.

Она села на своё обычное место – на полу, у стены. Ян устроился на стуле. Какое-то время они молчали. Но это молчание не давило. Оно было как одеяло – укрывало их обоих.

– Я сегодня ночью не приду, – сказал Ян негромко.

Вера подняла голову.

– Интервью. Завтра утром. Нужно выспаться, чтобы выглядеть человеком, а не художником. Художники пугают журналистов.

Она нахмурилась. Достала блокнот, написала:

«Ты боишься интервью?»

Ян прочитал. Усмехнулся – той усмешкой, которая прячет страх за иронией.

– Не бояться. Боятся – это когда тигр в кустах. А интервью – это когда тебя раздевают прилюдно и спрашивают, зачем у тебя шрам на коленке.

«А зачем у тебя шрам?»

– Упал с велосипеда в семь лет. Лёня – ну, друг тогда – сказал, что шрамы украшают мужчину. Врунишка.

Вера вздрогнула. «Лёня». Точно такое же имя, как у её брата. Совпадение? Она не верила в совпадения. Но сейчас не стала писать об этом. Только обвела букву «Л» в своём блокноте несколько раз, почти незаметно.

– Ты будешь скучать? – спросил Ян. Вопрос прозвучал легче, чем он, наверное, хотел. Слишком легкомысленно. Словно он спрашивал о погоде.

Вера подняла на него глаза. Медленно написала:

«А ты?»

Ян долго смотрел на эти два слова. Потом встал, подошёл к окну. Снег за ночь растаял, и теперь за стеклом был серый, промозглый Питер – настоящий, без прикрас.

– Буду, – сказал он наконец. – Буду скучать. Вот. Сказал. Теперь ты знаешь. Можешь использовать эту информацию против меня. Например, шантажировать моими же красками.

Вера не улыбнулась. Но внутри у неё что-то дрогнуло. Как будто лёд на Неве треснул, но не до конца. Ещё держится. Ещё можно пройти.

Она собрала свой уголь, блокнот, встала.

«Удачи завтра», – написала на клочке бумаги. – «Не дай им себя раздеть».

Ян прочитал. Рассмеялся – впервые за долгое время по-настоящему, громко, откинув голову назад.

– Вера, – сказал он сквозь смех. – Ты опасная девочка.

Она пожала плечами. Написала на выходе:

«Я знаю».

И ушла. По коридору – босиком, бесшумно. А когда завернула за угол, прижалась спиной к холодной стене, закрыла лицо руками и прошептала в ладони:

– Я буду скучать. Очень.

Три слова. Шёпотом. В пустоту.

Но пустота, кажется, услышала.

Марина Львовна встретила Яна у входа в галерею «Эрмитаж-Выборгская» ровно в одиннадцать утра. На ней был белый брючный костюм, туфли на шпильке и выражение лица «я съем тебя на завтрак, если ты облажаешься».

– Ян, дорогой, – она поцеловала его в щёку, оставив след помады. – Ты выспался? Выглядишь… как художник.

– Спасибо. Я старался выглядеть именно так.

– Это не комплимент.

– Я знаю.

Они прошли в светлую комнату для интервью. Там уже ждала журналистка – девушка лет двадцати пяти с острым лицом и блокнотом в кожаном переплёте. Представилась Алиной. Сразу взяла быка за рога:

– Ян, ваши картины продаются по сто тысяч рублей. Вам семнадцать. Вы чувствуете себя самозванцем?

Ян сел на стул. Вспомнил утро, которое провёл, глядя на рисунок Веры. На её «Твоя рука пахнет льняным маслом». И почему-то успокоился.

– Каждый художник – самозванец, – сказал он ровно. – Мы притворяемся, что понимаем этот мир. А на самом деле просто раскрашиваем его в те цвета, которые нам нравятся.

Алина застрочила в блокноте. Ян смотрел на её руку – быструю, нервную, с обкусанными ногтями. И думал о другой руке. Той, что рисовала воронов. Медленной. Твёрдой. Пахнущей яблоками.

– Следующий вопрос, – Алина подняла глаза. – У вас есть девушка?

Ян помолчал ровно столько, чтобы пауза стала заметной.

– Есть человек, – сказал он. – Который молчит лучше, чем кто-либо говорит.

Алина не поняла. Но записала. Потому что это звучало красиво. А красивые фразы продаются лучше картин.

Ян вышел из галереи через два часа. Голова гудела. Ему хотелось одного: вернуться в мастерскую. Сесть на пол. Рисовать. И чтобы рядом – тихо, как снег – сидела она.

Он достал телефон. Написал бабушке: «Всё прошло. Жив». И добавил себе в заметках:

«Купить яблоки. Положить в мастерскую».

Потому что он заметил. Она всегда носила яблоко в кармане. И он хотел, чтобы у неё было их много.

Запас.

На всякий случай.

На случай, если однажды ей станет очень страшно.

ГЛАВА 5. Там, где кончаются слова

Ян вернулся в мастерскую затемно. Несмотря на то, что обещал себе выспаться, он не сомкнул глаз. Интервью выжало его досуха – не вопросами, а необходимостью быть. Быть Яном Лавровым, вундеркиндом, надеждой петербургской арт-сцены, а не просто парнем в заляпанной краской толстовке, который любит рисовать по ночам.

Он включил лампу. Жёлтый свет упал на мольберт, на банки с кистями, на стопку чистых листов. Всё было на своих местах. Кроме одного.

На столе лежало яблоко.

Красное, крупное, с тонкой хвостинкой. Не такое, как он купил днём в супермаркете – те лежали в рюкзаке, три штуки, завёрнутые в пакет. Это было другое. Свежее. С капелькой воды на боку, будто его только что помыли.