Сергей Чувашов – Шёпот за мольбертом. Так родилась их любовь (страница 6)
Ян рисовал до полуночи. А когда закончил, понял, что это лучший портрет в его жизни. Потому что он рисовал не то, что видит, а то, во что хочет верить.
Вера пришла в час ночи. Прочитала его записку. И ответила под ней – красным карандашом:
«Ничего. Просто будь. Если я исчезну – рисуй воронов. Они хотя бы умеют кричать».
Ян прочитал это только утром. Потому что заснул на диване, свернувшись калачиком, с кистью в руке. И приснилась ему тишина. Не пустая. А полная. Как та мастерская, где двое молчат, но слышат друг друга громче, чем если бы кричали.
Проснулся он от скрежета. Кто-то возился в вентиляции.
– Вера? – спросил он хрипло.
Скрежет стих. Потом из вентиляционной решётки выпала маленькая бумажка. Сложенная в самолётик.
Ян развернул. На ней был нарисован ворон. Чёрный, злой, с расправленными крыльями. А внизу подпись:
«Суббота. Я попробую сказать "нет". Если смогу».
Ян посмотрел на вентиляцию. Решётка была пуста.
– Сможешь, – сказал он тихо. – Ты уже сказала «да». Когда пришла в первый раз.
В коридоре послышались лёгкие шаги. Босые. Удаляющиеся.
Он не стал их догонять. Потому что понял: Вера не убегает. Она просто идёт на расстояние вытянутой руки. И ждёт, когда он сделает шаг сам.
Ян взял чистый лист. И написал:
«В субботу я приду. Не в мастерскую. К тебе. Если ты разрешишь – просто постою рядом. Молча. Умею ведь».
Он положил лист на стол. Рядом – третье яблоко. На этот раз без надкуса. И вырезал на нём ногтем: «Жди».
Потом взял рюкзак и вышел. На лестнице, на третьем этаже, он остановился. Пожарная лестница вела вниз, во двор. Но он почему-то посмотрел вверх.
На площадке выше сидела Вера. Обхватив колени. С яблоком в руке. Тем самым, с буквой «В».
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Не двигаясь. Не дыша.
Потом Вера медленно поднесла яблоко к губам. И надкусила. Там, где буква «В».
Ян кивнул. Один раз. И пошёл вниз.
А Вера осталась сидеть. И улыбалась. Впервые за три года – не в темноту, а вслед уходящему свету.
ГЛАВА 6. Бумажные крылья
Суббота наступила неожиданно. Не потому, что Вера забыла о ней – она считала часы, минуты, даже дыхание. А потому, что время ведёт себя странно, когда ждёшь. Оно то сжимается в точку, то растягивается как жвачка, и ты застреваешь в тягучей секунде, где сердце бьётся где-то в горле, а ладони потеют, даже если на улице минус.
Вера проснулась в шесть утра. Это было рано даже для неё. Мама ещё спала, свернувшись калачиком на узкой кровати за ширмой. Вера смотрела на неё и впервые заметила, как сильно мама постарела за три года. Не лицом – плечами. Они обвисли, будто несли тяжёлый груз, который никто не видел.
«Это я – её груз», – подумала Вера. И внутри кольнуло. Не остро, а тупой, ноющей болью, которая живёт в груди давно, как старая заноза.
Она встала. Умылась холодной водой из-под крана в туалете на этаже (ДК не был оборудован душем, и Вера мылась тазиком, как в прошлом веке). Одела чистую водолазку – чёрную, без рисунков, чтобы не привлекать внимания. Расчесала волосы. Посмотрела в осколок зеркала.
– Ты справишься, – прошептала она своему отражению. – Ты же рисовала воронов. Вороны не боятся.
Отражение не ответило. Но показалось, что уголки его губ чуть приподнялись.
В девять утра мама включила чайник. Вера сидела на раскладушке, сжимая в руке блокнот. Красный карандаш лежал рядом. Она написала заранее несколько фраз, которые могли пригодиться:
«Здравствуйте».
«Я Вера».
«Я не говорю, но я слышу».
«Я рисую».
«Мне здесь хорошо».
«Я не хочу никуда уходить».
Последнюю фразу она обвела три раза. Как заклинание.
В десять пятнадцать раздался звонок в дверь Дома культуры. Дверь была парадная, с тяжёлой металлической ручкой, и звонок прозвучал как выстрел в пустом холле.
Мама пошла открывать. Вера осталась сидеть. Сердце колотилось так, что она боялась – его стук услышат гости.
– Здравствуйте, мы из отдела опеки и попечительства, – раздался женский голос. Слишком громкий. Слишком бодрый. Слишком правильный.
– Проходите, пожалуйста, – голос мамы был тихим. Почти безжизненным.
В коридоре зашаркали ноги. Двое. Женщина и мужчина. Вера не видела их, но слышала: женщина была на каблуках (цок-цок-цок), мужчина – в тяжёлых ботинках (топ-топ-топ). Они вошли в комнату, и пространство сразу стало тесным. Маленькая подсобка, где и так едва помещались две кровати, теперь казалась клеткой.
– Вера? – женщина наклонила голову. Ей было лет сорок, короткая стрижка, очки в чёрной оправе. Улыбка профессиональная – та, которой улыбаются детям в больницах, чтобы они не боялись уколов. – Я – Светлана Викторовна. Это мой коллега, Андрей Сергеевич.
Андрей Сергеевич был молодым, лет двадцати пяти, с рыжеватой бородкой и блокнотом в руках. Он не улыбался. Он просто смотрел. Вера не любила таких. Такие видят больше, чем нужно.
Она кивнула. Один раз. Твёрдо.
– Мы хотели бы задать тебе несколько вопросов, – Светлана Викторовна присела на край маминой кровати. – Ты можешь отвечать письменно. Или кивать. Или не отвечать вообще. Хорошо?
Вера кивнула снова.
– Ты ходишь в школу?
Вера покачала головой. Достала блокнот, показала заготовленную фразу: «На домашнем обучении».
– Это мы знаем, – вмешался Андрей Сергеевич. Голос у него был низкий, спокойный. – А почему ты не ходишь?
Вера замерла. Потому что ответ был слишком длинным для кивка и слишком сложным для заготовленной фразы. Она не ходила в школу, потому что там над ней смеялись. Потому что учителя думали, что она немая от рождения. Потому что в раздевалке кто-то написал на её шкафчике «мутант». Потому что однажды она пришла с синяком под глазом (упала с велосипеда), и классная сказала: «Вера, если у тебя проблемы в семье, мы можем помочь», – а проблем в семье не было. Проблема была в мире. Который не умел ждать.
Она написала: «Мне так удобнее».
– Удобнее? – переспросила Светлана Викторовна. – А что насчёт общения со сверстниками?
Вера опустила глаза. Сверстники… Она вспомнила Лёню. Он был её сверстником. И другом. И братом. И всем сразу.
«У меня был брат», – написала она. – «Он умер».
В комнате повисла тишина. Мама всхлипнула, но быстро взяла себя в руки. Светлана Викторовна сняла очки, протёрла их. Андрей Сергеевич что-то записал в блокнот.
– Мы знаем, Вера, – сказал он мягче. – Мы прочитали ваше дело. Это было три года назад. Ты после этого перестала говорить?
Вера сжала блокнот. Пальцы побелели. Она хотела написать «да», но рука не слушалась. Вместо этого она нарисовала ворона. Чёрного, с раскрытым клювом. И под ним – букву «Л».
Андрей Сергеевич посмотрел на рисунок. Долго. Потом сказал:
– Ты хорошо рисуешь.
Это была не оценка. Это была констатация. И она прозвучала так же естественно, как если бы он сказал «сегодня холодно». Без жалости. Без сюсюканья. Просто факт.
Вера подняла на него глаза. Впервые за этот разговор – прямо.
«Спасибо», – написала она.
– А теперь, – Светлана Викторовна надела очки обратно. – Мы должны осмотреть помещение. Где ты спишь, где ешь, есть ли у тебя своё пространство.
Вера показала за ширму. Светлана Викторовна заглянула. Увидела раскладушку, стопку книг на полу, блокноты под подушкой. Увидела рисунки на стенах – Вера наклеила их на скотч, чтобы скрыть сырость. Там были вороны, ночные города, одно море – огромное, тёмное, с белым пятном вместо луны.