Сергей Чувашов – Шёпот за мольбертом. Так родилась их любовь (страница 2)
Сегодня у неё была цель: забрать свой уголь.
Вчера ночью, когда мама уснула, Вера прокралась на пятый этаж. Она знала все чёрные ходы ДК: через пожарную лестницу, через подвал, через старую вентиляцию (пришлось снять рубашку, чтобы пролезть). Она искала место, где можно рисовать. Своё. Тайное.
И нашла мастерскую.
Там пахло маслом и свободой. На стене висели наброски – чьи-то, профессиональные. На столе лежали тюбики «Ультрамарина» и «Сиены жжёной». В углу стоял мольберт с чистым холстом.
Вера не удержалась. Она провела пальцем по холсту – просто чтобы почувствовать, что он реален. Что это не сон.
А потом услышала шаги в коридоре.
Она замерла. Сердце заколотилось так, что, казалось, его слышно на первом этаже. Она юркнула за старый шкаф, прижалась к стене и задержала дыхание.
Вошел парень. Лет семнадцати. Тёмные волосы, бледное лицо, руки в краске. Он был красив той странной, болезненной красотой, которая бывает у людей, которые слишком много думают.
Он сел на стул. Долго смотрел на холст. Потом – в телефон. Разговаривал с кем-то про батоны и Блока. Вера не поняла половины, но голос его… голос был тёплым. Как батарея в оттепель.
Она хотела уйти. Но не могла пошевелиться. Потому что он вдруг улыбнулся. Просто так. Без причины.
А потом он ушёл. Оставил записку: «Ты любишь рисовать?»
И кисть.
Чистую. Новую. Колонок номер три.
Вера взяла её дрожащими пальцами. Прижала к груди.
И заплакала. Беззвучно. Как умела только она.
Теперь, утром, она думала об этом парне. Он не искал её. Не позвал охрану. Не заорал: «Эй, кто здесь?». Он оставил приглашение. Тихое. Деликатное.
«Как шёпот», – подумала Вера.
Она взяла лист бумаги, который всегда лежала под подушкой, и уголь. И написала:
«Я не умею говорить. Но я умею рисовать воронов. Можно, я приду сегодня?»
Она подумала и добавила внизу маленькую птицу. Ворона с раскрытым клювом. Как будто он кричит. Но без звука.
Вера свернула листок в трубочку, сунула в рукав и пошла на пятый этаж, пока мама мыла полы в малом зале.
Она не знала, зачем идёт. Может, чтобы вернуть кисть. Может, чтобы украсть ещё красок. А может – просто чтобы услышать его голос ещё раз.
Хотя слух у неё был отличный.
И сердце – тоже.
ГЛАВА 3. Угольный ворон
Ян вернулся в мастерскую на следующую ночь с чувством, которое он не мог назвать. Оно не было вдохновением – вдохновение пахло скипидаром и приходило всегда с левой стороны груди, ближе к сердцу. Это чувство было другим. Оно сидело где-то в животе и напоминало лёгкое голодание.
Он открыл дверь. Щеколда была сдвинута – так, как он сам её оставил. Никто не взламывал замок. Никто не выбивал дверь. И всё же воздух в мастерской изменился. Стал плотнее. Словно кто-то дышал здесь совсем недавно и не выдохнул до конца.
На стуле лежал листок.
Ян подошёл медленно, как к дикому зверьку. Взял. Развернул.
«Я не умею говорить. Но я умею рисовать воронов. Можно, я приду сегодня?»
И ворон. Маленький, угольный, с раскрытым клювом. Ворона на бумаге казалась живой – каждая пёрышко, каждая трещинка на клюве. Это не был любительский рисунок. Это была рука, которая знала анатомию птиц лучше, чем иные художники знают человеческое лицо.
Ян сел на стул. Прочитал записку три раза. Потом четвёртый – для того, чтобы насладиться почерком. Буквы были неровными, с нажимом, будто человек боялся, что слова исчезнут, если писать слишком легко. Особенно выделялась буква «Я» – заглавная, с крючком, похожим на птичий коготь.
«Я не умею говорить».
Ян перечитал эту фразу дольше всего. Он вдруг подумал: а что, если это не метафора? Что, если она правда не говорит? Не стесняется, не молчит в знак протеста – а просто не может?
В его голове щёлкнуло. Как затвор фотоаппарата. Он вспомнил свою первую паническую атаку – на уроке литературы, когда его вызвали читать «Евгения Онегина» вслух. Он тогда не мог выдавить ни слова. Горло сжалось так, будто кто-то налил туда цемента. Учительница подумала, что он издевается. Одноклассники засмеялись. А Ян просто стоял и смотрел в окно, где шёл снег, и думал: «Вот бы мне стать этим снегом. Тихим. Незаметным. Падающим вниз без звука».
Он не стал снегом. Он стал художником. Но то чувство – когда слова застревают в горле, как рыбьи кости, – он помнил до сих пор.
Ян взял ручку. Подумал. Написал внизу, под вороном:
«Приходи. Я буду здесь каждый вечер с полуночи до рассвета. Рисовать можно всё, что захочешь. Кроме грусти – её и так слишком много вокруг. Твой (пока безымянный) сосед по мастерской».
Он оставил записку на том же стуле. Потом взял чистый холст, придвинул его к себе и начал рисовать. Не то, что заказывала галерея. Не то, что ждали от него критики. А то, что пришло само: ночной Питер, вид из окна, и на подоконнике – силуэт девушки. Слишком тонкий. Слишком прозрачный. С вороном на плече.
Он рисовал до трёх часов ночи. А когда закончил, понял, что это лучшая его работа за последние полгода. Потому что он рисовал не для славы. Он рисовал для той, кто, возможно, даже не вернётся.
Но она вернулась.
Вера пришла на следующую ночь.
Она не знала, зачем идёт. Мама спала в соседней комнате, подложив под щёку ладонь. Вера выскользнула в коридор босиком – так тише. Старые половицы Дома культуры знали все её шаги: где наступить, чтобы не скрипнуть, где перепрыгнуть, где замереть на секунду, пока доска не успокоится.
Пятый этаж пах пылью и забвением. Здесь когда-то был театральный кружок, потом склад новогодних игрушек, потом ничего. Только мастерская в конце коридора светилась жёлтой щелью под дверью.
Вера постучала. Не костяшками – кончиками пальцев. Один раз. Два. Пауза. Три. Это был её личный код: столько же лет было Лёне, когда он умер.
Дверь открылась сразу. Будто он стоял и ждал за ней.
– Привет, – сказал Ян.
Он был в старой фланелевой рубашке, заляпанной охрой, и джинсах с дыркой на колене. В свете лампы его глаза казались не серыми, а тёмно-синими – как Нева в шторм.
Вера смотрела на него и молчала. Это было её обычное состояние. Но сейчас молчание стало другим: не пустым, а полным. Как стакан, который налили до краёв и боятся пошевелить.
– Ты нашла мою записку? – спросил Ян.
Она кивнула.
– Хорошо. – Он отошёл в сторону, пропуская её внутрь. – Я не буду задавать много вопросов. Обещаю.
Вера вошла. Мастерская оказалась больше, чем казалась из коридора. В углу стоял диван, заваленный эскизами. На стенах – наброски: женские лица, городские пейзажи, одна огромная картина с белыми ночами, от которой веяло тоской. Но тоской красивой. Как по несбывшемуся.
Вера подошла к мольберту. Увидела свежий холст – ночной Питер, подоконник, силуэт. Её силуэт.
Она резко обернулась.
Ян стоял у двери, засунув руки в карманы. Он смотрел на неё без стеснения – но и без наглости. Так смотрят на закат: понимая, что он не твой, но ты всё равно имеешь право любоваться.
– Узнала себя? – спросил он.
Вера не кивнула и не покачала головой. Она снова посмотрела на картину. Силуэт был не точь-в-точь. Ян изменил детали: волосы длиннее, плечи прямее. Он нарисовал её не такой, какая она есть, а такой, какой она могла бы быть, если бы не устала от жизни.
И это было больнее, чем если бы он попал в точку.
Вера достала из кармана джинсовки свой уголь. Старый, истёртый до половины. И на чистом листе, который лежал на столе, написала:
«Почему ты не позвал охрану? Я воровала твои краски».
Ян прочитал. Улыбнулся краем губ – той улыбкой, которая не обещает ничего, кроме правды.
– Потому что краски созданы для того, чтобы их воровали. Особенно хорошие. А мои – очень хорошие. «Невская палитра», ручной замес. Их украсть – почти комплимент.
Вера опустила глаза. Написала:
«Я не могу платить».