Сергей Чувашов – Сага Ветры Солёной Бухты (страница 6)

— А если не легче?

— Тогда я умру. Но не сегодня.

Она отползла в угол, подальше от света, и села, обхватив колени руками. Тело ломило, вены пульсировали чёрным огнём, но хуже всего было другое — внутри неё звучали голоса. Много голосов. Они говорили на разных языках, но все просили об одном: выпусти нас. Дай нам выйти. Мы дадим тебе силу. Мы дадим тебе всё, что ты захочешь.

«Я хочу, чтобы вы замолчали», — подумала она.

Голоса затихли. На секунду. Потом зашептали снова — тише, вкрадчивее, как любовники, уговаривающие на запретное.

— Эй.

Она подняла голову. Азарий стоял перед ней — шатаясь, бледный, но упрямый.

— Я сказал — не двигаться, — устало произнесла Милана.

— А я сказал, что не слушаюсь жриц. — Он опустился на корточки напротив неё. В свете костра его жёлтые глаза казались расплавленным золотом. — Ты слышишь их, да? Голоса внутри.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что Око было в моём роду триста лет. Мы не носили его в себе — мы хранили его в ларце из рога единорога. Но даже так, на расстоянии, оно шептало. Говорило, что мы — боги. Что мир — наша добыча. Что мы можем взять всё.

— И вы брали?

— Иногда. И каждый раз потом жалели. Потому что Око даёт не силу — оно даёт желание силы. А это разные вещи.

Милана посмотрела на свои руки. Чёрные вены вздулись теперь не только на запястьях — они поднимались выше, к локтям, рисуя под кожей причудливые узоры, похожие на ветви деревьев.

— Красиво, — сказала она без иронии. — Как татуировки наших воинов. Только эти — от смерти.

— Не от смерти. — Азарий взял её за руку — осторожно, как хрупкую вещь. — От выбора. Ты могла оставить Око в пещере. Ты могла отдать его Дагону и попытаться сбежать, пока он отвлёкся. Но ты взяла его в себя. Почему?

— Потому что я трусиха.

— Ты — нет.

— Трусиха, — повторила она. — Я испугалась, что Дагон убьёт Ладу. Испугалась, что убьёт тебя. Испугалась, что Ортан останется один. И вместо того, чтобы придумать умный план, я сделала первую попавшуюся глупость — сунула руку в огонь.

— И теперь ты горишь.

— И теперь я горю. — Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы — не от слабости, от ярости. — Но пока я горю, я вижу то, чего не видела раньше. Я вижу пути. Я вижу, что Дагон задумал не просто убить меня. Он хочет использовать моё тело как сосуд. Он хочет стать Оком сам. А для этого ему нужна моя кровь — вся, до последней капли.

— И ты знаешь, как его остановить?

— Знаю. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — В видении, когда я коснулась Ока, Первая Жрица сказала мне: только тот, кто готов умереть, может по-настоящему жить. Я не поняла тогда. Теперь — кажется, начинаю.

— Объясни.

— Дагон боится смерти. Он всю жизнь строил планы, копил силу, убивал людей — всё, чтобы отсрочить свой конец. Он не готов умереть. Поэтому Око никогда не подчинится ему полностью. Оно чувствует страх. А я... — Она запнулась. — Я, кажется, готова. Не потому, что хочу умереть. А потому, что поняла: жить, предав тех, кого любишь, — это не жизнь. Это хуже смерти.

Азарий молчал долго. Так долго, что Милана уже подумала — он уснул с открытыми глазами. Но потом он сказал тихо, почти неслышно:

— Моя мать была такой же. Она сказала синдам, которые ворвались в её юрту: «Убейте меня, но не трогайте детей». Её убили. Детей — тоже. Она не спасла никого. Но я вырос и поклялся, что её смерть не будет напрасной.

— И как ты выполняешь клятву?

— Я живу. — Он посмотрел на неё, и в его глазах не было ненависти. Только усталость. Бесконечная, вековая усталость человека, который слишком долго нёс на плечах тяжесть мёртвых. — Я живу и помню. Каждый день. Каждый час. Я не стал убивать всех синдов подряд, хотя мог. Я стал ждать. Искать настоящего виновного. Тех, кто отдал приказ. Дагона.

— А если Дагон умрёт? Что ты будешь делать?

— Не знаю. — Он пожал плечом здоровой рукой. — Наверное, умру. Или уйду в степь и буду пасти коней до старости. Или женюсь на глупой синдийской девчонке, которая суёт руку в древний артефакт и думает, что это нормально.

Милана фыркнула — неожиданно для себя. В этом звуке не было ни истерики, ни боли, только чистое, искреннее удивление.

— Ты смешной, печенег.

— А ты красивая, когда не истекаешь кровью.

Она хотела обидеться, но не смогла. Впервые за долгое время — может быть, впервые в жизни — она почувствовала себя не жрицей, не дочерью, не жертвой. Просто девушкой, которая сидит у костра с раненым мужчиной, и за стеной пещеры шумит море, а внутри неё — целая вселенная, которую можно либо принять, либо отвергнуть.

— Нам нужно поспать, — сказала она, отводя взгляд. — Завтра будет трудный день.

— Они все трудные, когда ты носишь в груди глаз древнего чудовища.

— Умник.

Она легла на траву, спиной к нему. Спиной, но не закрываясь — потому что чувствовала тепло его тела даже на расстоянии. Или это Око так чувствовало? Она уже не понимала, где заканчивается она и начинается камень.

— Милана, — позвал он тихо, когда огонь почти догорел.

— Мм?

— Спасибо. Что не дала мне умереть на том берегу.

Она не ответила. Но губы её дрогнули в улыбке — той самой, которую прячут в темноте, потому что стыдно показывать.

Лада спала в обнимку с Ортаном, который убаюкивал её тихим шёпотом — старую синдийскую колыбельную о рыбаке, который уплыл в море и не вернулся. Голос брата дрожал, но был нежным — таким, каким Милана не слышала его много лет.

«Море синее, море чёрное,

Не бери дитя моё,

Вернись, рыбак, на берег,

Поцелую тебя в уста...»

Странно было слышать эту песню здесь, в пещере, среди беглецов и врагов, под рокот волн, которые, возможно, уже искали их. И странно было чувствовать, как внутри, под слоем чёрной тьмы, ворочается что-то тёплое и живое — не Око, а что-то другое. Человеческое. Слишком человеческое.

Она заснула под эту песню. И во сне увидела не море, не Дагона, не древних чудовищ. Она увидела степь. Бесконечную, золотую, колышущуюся под ветром, как шерсть огромного зверя. И на краю этой степи стоял Азарий на белом коне. Он протягивал ей руку.

— Пойдём, — сказал он. — Там, за горизонтом, никто не знает, кто ты. Там ты можешь быть просто человеком.

— Я не умею быть просто человеком, — ответила она.

— Научу.

Она проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. Ортан. Его лицо было белым, как мел.

— Сестра, — прошептал он. — Там. Снаружи. Они нашли нас.

Милана села, и Око внутри неё распахнулось, как глаз в темноте. Она увидела сквозь каменные стены — тени. Много теней. Они окружали расщелину со всех сторон, двигались бесшумно, как призраки. И впереди всех шёл человек с чёрными узорами на лице.

Дагон пришёл за ней. Не один. С целой армией своих псов.

— Вставай, Азарий, — сказала Милана, поднимаясь на ноги. — Сегодня мы будем драться за свою жизнь.

— Сегодня? — переспросил печенег, хватаясь здоровой рукой за нож. — Я думал, завтра.

— План изменился. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от древней жрицы, которая смотрит смерти в лицо без страха. — Оказывается, завтра не наступает так быстро, как хотелось бы.

Из расщелины донёсся голос Дагона — спокойный, ласковый, убийственно вежливый:

— Выходи, дитя. Я принёс тебе подарок. Голову твоего друга Хилона, того самого, что дал тебе лодку. Он умер быстро. Обещаю, ты проживёшь дольше.

Милана закрыла глаза.

И когда открыла их снова, в них не было ничего человеческого.

— Ортан, — сказала она. — Закрой уши Ладе. И не смотри.