Сергей Чувашов – Сага Ветры Солёной Бухты (страница 5)

Милана посмотрела на Азария. Тот стоял с перевязанной рукой, бледный, окровавленный, но его глаза — эти нечеловеческие янтарные глаза — смотрели на неё с чем-то, что она не сразу узнала. С верой.

Он верил в неё.

Он, который знал её всего час. Который имел все основания ненавидеть её народ. Который сам был врагом. Он стоял перед ней и верил, что она сделает правильный выбор.

— Я сделаю это, — сказала Милана. — Но не так, как ты хочешь.

Она закрыла глаза и шагнула внутрь себя.

Око ждало.

Оно было огромным — целая вселенная, заключённая в пространстве между её рёбрами. Там, внутри, не было ни света, ни тьмы — только бесконечное серое ничто, в центре которого пульсировал зрачок.

— Ты хотела мою кровь? — спросила Милана у Дагона, но голос её звучал не из горла — из самой глубины Ока. — Возьми.

Она разорвала вены на обеих руках.

Кровь хлынула не красная — чёрная, густая, пахнущая звёздами. Она лилась на каменный пол, но не растекалась, а собиралась в лужицы, которые начинали светиться. И в этом свете Милана увидела то, чего не замечала раньше.

Под пещерой, глубоко под слоями камня и соли, было нечто живое. Огромное. Древнее. Оно спало тысячу лет, но сейчас начало просыпаться — ворочаться, вздыхать, принюхиваться к запаху крови.

— Что ты делаешь? — закричал Дагон. В его голосе впервые прозвучал страх.

— Я делаю выбор, — ответила Милана. — Не твой. Не Ока. Мой.

Она не стала использовать силу, чтобы убить врагов. Она не стала призывать чудовищ на помощь. Она сделала то, чего никто не ожидал.

Она позвала море.

Вода в пещере взревела. Не волной — цунами, стеной, которая снесла жрецов с ног, погасила факелы, разметала их по стенам, как сухие листья. Дагон устоял — он вцепился в сталактит и держался, шипя от ярости. Но вода прибывала. Быстро. Слишком быстро.

— Ты утопишь всех нас! — заорал он.

— Только тех, кто заслужил, — ответила Милана.

Она подхватила Ладу — девочка уже захлебнулась, но Милана вдохнула в её лёгкие воздух, взятый из самой глубины Ока. Ребёнок закашлялся, открыл глаза и заплакал — громко, звонко, по-живому.

— Ортан! — крикнула Милана. — Бери её и плыви к выходу!

Брат не стал спорить. Он схватил девочку, перекинул через плечо и нырнул в воду, которая уже поднялась до пояса. Азарий попытался последовать за ним, но его сломанная рука не слушалась, а вода была скользкой и тяжёлой.

— Держись, — сказала Милана, подхватывая его здоровой рукой.

— Ты... ты убиваешь себя, — прошептал он, глядя на её запястья, из которых всё ещё сочилась чёрная кровь. — Око пожирает тебя изнутри.

— Я знаю. — Она улыбнулась. Впервые за этот долгий, страшный день. — Но не сегодня.

Вода поднялась до груди, когда они добрались до челна. Чёлн, чудом уцелевший, бился о каменную стену, как бешеный конь. Милана втолкнула Азария внутрь, сама забралась следом и схватила вёсла.

Дагон стоял по шею в воде и смотрел на них. Его чёрные узоры светились в темноте, как угли.

— Ты думаешь, это конец? — крикнул он сквозь рёв воды. — Ты думаешь, море на твоей стороне? Море ни на чьей стороне, глупая девчонка! Оно просто ждёт. И когда ты умрёшь — а ты умрёшь, и скоро — я приду за твоим телом. И вырежу Око из твоей груди собственными руками!

Милана не ответила. Она гребла. Изо всех сил, разрывая ладони о дерево, выплёвывая кровь, которая поднималась из горла — тёмная, с крупицами чёрного песка.

Они вылетели из пещеры в тот самый момент, когда свод обрушился. Камни рухнули в воду с грохотом, от которого заложило уши, и подняли волну, которая вынесла чёлн на открытую воду, как пробку.

Снаружи был день. Яркий, солнечный, невозможный после той тьмы, что осталась позади.

Милана упала на дно чёлна, глядя в небо. Оно кружилось. Всё кружилось.

— Не закрывай глаза, — услышала она голос Азария. Он был рядом, его здоровую руку она чувствовала на своей щеке — горячую, шершавую, живую. — Слышишь? Не смей закрывать глаза.

— Красивое небо, — прошептала Милана. — Я никогда не замечала, какое оно красивое.

— Ты увидишь его ещё много раз. Только держись.

Но она уже не держалась. Она падала. Падала внутрь себя, туда, где Око раскрывалось, как цветок, и готовилось поглотить её целиком.

А на берегу, у самой кромки воды, стоял Дагон — мокрый, чёрный, бешеный. И смотрел им вслед с улыбкой, от которой стыла кровь.

Он знал, что они вернутся. Потому что Око, однажды войдя в человека, начинает тянуть его обратно. К себе. К тому месту, где родилось. К морю.

И море ждало.

Глава 5. Берег двух кровей

Чёлн ткнулся носом в песок западнее посёлка, там, где берег делал крутой излом и скалы нависали над водой, как стена великаньей крепости. Это место называлось Берегом Двух Кровей — когда-то давно здесь синды и печенеги заключили перемирие, смешав свою кровь в одной чаше и выпив её под луной. Перемирие продержалось три года. Потом кто-то кого-то убил, и чашу разбили, а осколки до сих пор находили в песке — острые, с засохшими бурыми пятнами.

Ортан выпрыгнул первым, увлекая за собой Ладу. Девочка уже перестала плакать и только тихо всхлипывала, вцепившись в его шею маленькими пальцами. Её тёмные косички облепили лицо, и она походила на утонувшего котёнка — жалкого, мокрого, но живого.

— Жива, — выдохнул Ортан, опуская ребёнка на песок. — Жива, слава богам.

— Не благодари богов, — сказала Милана, пытаясь подняться. Голова кружилась так, что мир плыл перед глазами, как отражение в ряби. — Благодари чудо. Или проклятие. Я пока не решила.

Азарий выбрался из челна последним — неуклюже, одной рукой, потому что вторая висела плетью. Его лицо было серым, как осеннее небо, но он держался на ногах, хотя каждое движение давалось с хрустом и шипением.

— Нам нужно укрытие, — сказал он, оглядываясь. — Дагон не оставит нас. Он пошлёт за нами не жрецов — он пошлёт своих псов. А те умеют нюхать кровь за три поприща.

— Знаю место, — ответила Милана, опираясь на его плечо. Даже через одежду она чувствовала жар его тела — лихорадочный, опасный. — У подножия скалы есть расщелина. Отец прятал там нас с Ортаном, когда степняки нападали. Внутри — родник и запас сушёной рыбы.

— Степняки — это мы, — хмыкнул Азарий без тени улыбки.

— Я знаю. Но тогда я была маленькой и не знала, что враги — тоже люди. — Она посмотрела на него долгим взглядом. — Теперь знаю.

Расщелина оказалась тесной — приходилось протискиваться боком, прижимаясь к холодному камню. Лада, которую Ортан нёс на руках, зажмурилась и прижалась к нему, как к родному. Азарий замыкал шествие, и Милана слышала его прерывистое дыхание — каждый выдох давался ему с присвистом.

Внутри расщелина расширялась, образуя небольшую пещеру. С потолка свисали корни, сквозь которые сочилась вода — капля за каплей, собираясь в каменную чашу, выдолбленную самой природой. На дне чаши поблёскивал чистый, прозрачный ключ, пахнущий мятой и землёй. В углу лежали охапки сухой травы — старые лежанки, которые помнили ещё отца Миланы.

— Здесь, — сказала она, опускаясь на траву. — На сегодня это наш дом.

Ортан развёл огонь — на этот раз не кремнем, а огнивом, которое хранилось в тайнике за камнем. Пламя вспыхнуло не сразу, но, когда разгорелось, осветило пещеру тёплым, живым светом. Тени заплясали по стенам, и на мгновение Милане показалось, что среди них есть и другие — те, кто прятался здесь до неё. Предки. Мёртвые. Те, кто не дожил до сегодняшнего дня.

— Давай твою руку, — сказала она Азарию.

— Не надо. Я сам.

— Ты не сам. Ты никогда больше не будешь сам. Смирись.

Она взяла его сломанную руку и начала осторожно ощупывать кость. Азарий закусил губу, но не издал ни звука — только мышцы на его лице напряглись, как канаты.

— Перелом чистый, — сказала Милана. — Лучевая кость. Я могу вправить.

— Ты лекарь?

— Я жрица. А жрицы знают о костях больше, чем лекари. Потому что мы чаще их ломаем — в ритуальных плясках.

Она действовала быстро и жёстко — рывок, хруст, и Азарий всё-таки закричал. Коротко, сквозь зубы, но закричал. Лада вздрогнула и спрятала лицо в коленях Ортана.

— Всё, — сказала Милана, накладывая шину из двух прямых веток и перевязывая её полосой от своей туники. — Теперь шесть дней не двигать. И будешь как новый.

— Через шесть дней Дагон либо убьёт нас, либо мы убьём его. — Азарий опустил голову на траву и закрыл глаза. — Так что это неважно.

Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Око внутри неё вдруг дёрнулось — резко, болезненно, как зародыш в утробе. Милана зажала рот рукой, чтобы не закричать. Чёрная кровь снова пошла из носа — горячая, густая.

— Милана, — Ортан подскочил к ней, вытирая её лицо краем своей рубахи. — Что с тобой? Ты умираешь?

— Нет. — Она отстранилась, хотя каждое движение давалось с трудом. — Око привыкает ко мне. Как дикий конь к седоку. Сначала больно. Потом легче.