Сергей Чувашов – Сага Ветры Солёной Бухты (страница 4)

— Жених, — прошептал Ортан. — Один из них. Он не умер. Он стал... этим.

Существо повернуло голову в сторону Миланы и раскрыло рот. Внутри не было языка, зубов, ничего — только бесконечная чёрная пустота, из которой пахло тысячей смертей.

— Я первый, — сказало оно голосом, похожим на скрежет камня по стеклу. — Я самый старый. Я ждал тебя дольше всех.

Азарий, несмотря на рану, выхватил нож и встал между Миланой и чудовищем. Его трясло, он был бледнее мела, но он стоял.

— Убирайся, — сказал он существу. — Она не твоя.

Существо засмеялось. Смех этот был хуже любого крика.

— А чья же? Твоя, печенег? Ты пришёл сюда умирать из-за девчонки, которую знаешь всего час. Глупый. Смешной. Человечный.

Оно сделало шаг вперёд, и вода вокруг него вскипела. Ортан закричал и закрыл лицо руками. Азарий бросился на чудовище с ножом, но тот легко перехватил его руку и сломал её — хруст костей разнёсся по пещере, как выстрел.

— Нет! — закричала Милана.

И в этот момент Око на алтаре вспыхнуло.

Не светом — тьмой. Абсолютной, полной тьмой, которая вытеснила собой всё. Милана ослепла, оглохла, потеряла чувство тела. Она была нигде. Она была всем.

И в этой тьме она услышала шёпот:

«Прикоснись ко мне. И я дам тебе силу убить его. Прикоснись — и ты станешь богом».

Милана протянула руку.

И коснулась.

Глава 4. Кровь и камень

Прикосновение оказалось обжигающе холодным.

Милана ожидала боли — острой, режущей, как удар ножа. Но то, что пришло, было хуже. Её пальцы встретились с поверхностью Ока, и в следующее мгновение камень исчез. Не упал, не разбился, не провалился сквозь землю. Он вошёл в неё. Растворился в её ладони, как снег в тёплой воде, и по телу по венам вверх — к запястью, к локтю, к плечу, к сердцу.

Она закричала.

Не от боли — от полноты. Внутри неё вдруг оказалось слишком много всего. Слишком много звуков: треск сталактитов, дыхание чудовища за спиной, биение сердца Азария (оно было неровным, сбитым, но сильным), шелест крови в жилах Ортана, даже движение червей в камнях под водой. Слишком много запахов: соль, сера, древняя кровь, страх, отчаяние, надежда. Слишком много воспоминаний, которые не принадлежали ей.

Она увидела женщину с вороновыми волосами — не мать, а ту, что была до матери. И до той, другой. Первую жрицу, ту, которая заключила Око в камень тысячу лет назад. Женщина стояла на том же самом алтаре, но тогда алтарь был новым, а кости — свежими, с остатками плоти. В руках она держала не камень, а нечто живое — пульсирующий комок тьмы, который бился и вырывался.

«Ты будешь спать здесь, — сказала жрица чудовищу, которое Милана теперь носила внутри. — Спать до тех пор, пока не родится та, чья кровь будет чище моей. Она выпустит тебя. Или не выпустит. Это будет её выбор».

Видение схлопнулось, и Милана открыла глаза.

Пещера изменилась.

Она видела её теперь не только глазами — она видела её кожей, волосами, кончиками пальцев. Каждый камень имел свой голос, каждое движение воды — свой смысл. И чудовище, которое секунду назад возвышалось над Азарием, теперь казалось ей не страшным, а жалким. Недоношенным. Неправильным.

— Ты... — прошептало существо, отступая на шаг. Его белые глаза расширились, и в них впервые появилось нечто, похожее на ужас. — Ты взяла его. Ты взяла Око в себя.

— Оно взяло меня, — поправила Милана. Её голос звучал странно — в нём слышались отголоски тысяч других голосов, мужских и женских, старых и молодых. — Но теперь я хозяйка положения.

Она подняла руку. Та светилась изнутри — не ярко, а тускло, как уголь, который вот-вот погаснет, но ещё хранит жар. И когда она щёлкнула пальцами, чудовище взлетело в воздух, будто его подхватил невидимый кулак.

— Я могла бы убить тебя, — сказала Милана. — Раздавить, как вошь. Растворить в той самой воде, которая сделала тебя таким.

— Так убей, — прохрипело существо. Оно не умоляло. Оно требовало.

— Нет. — Она опустила руку, и чудовище рухнуло в воду с тяжёлым всплеском. — Ты будешь жить. Ты будешь помнить этот миг. И если кто-то ещё посмеет встать между мной и моей целью, ты расскажешь им, что случилось с тобой. А теперь убирайся.

Существо зашипело, но послушалось. Оно нырнуло в чёрную воду и исчезло, оставив после себя только круги на поверхности и запах тухлых яиц.

Азарий стоял на коленях в воде, прижимая сломанную руку к груди, и смотрел на Милану так, будто видел призрака. Ортан плакал — тихо, беззвучно, закрыв лицо ладонями.

— Что ты наделала? — прошептал печенег.

— Спасла нас, — ответила Милана. Но в голосе не было уверенности.

Она шагнула к нему, протянула руку, чтобы помочь встать. И когда её пальцы коснулись его плеча, Азарий вздрогнул — не от боли, а от того, что почувствовал. Её прикосновение было ледяным, но внутри этого холода горело пламя. Пламя, которое узнавало его. Звало.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Ты тоже.

Она опустила взгляд на свои руки. Они действительно дрожали — мелкой, нервной дрожью, которая не имела ничего общего с холодом. Вены на запястьях вздулись и почернели, будто под кожей текла не кровь, а что-то другое. Что-то древнее.

— Нам нужно выбираться, — сказал Ортан, вытирая лицо рукавом. Его голос дрожал, но в нём прорезалась жёсткость, которой Милана раньше не замечала. — Дагон уже знает, что мы здесь. Он придёт.

— Он уже здесь, — ответила Милана.

Она почувствовала его раньше, чем увидела. Запах ладана и гниющей рыбы. Мерный стук посоха о камень. Тяжёлое, маслянистое присутствие, которое давило на сознание, как мокрая шерсть.

Дагон вышел из тени в дальнем конце грота.

Он был не один. За его спиной стояли шестеро жрецов в чёрных балахонах — безликие, одинаковые, как пальцы на одной руке. У каждого в руке был факел, но свет от факелов не разгонял тьму, а сгущал её, делал плотной, осязаемой.

Сам Дагон выглядел не так, как помнила Милана. Раньше он был просто стариком — худым, высоким, с длинной седой бородой и цепкими глазами. Теперь его лицо покрывали чёрные узоры, похожие на трещины в сухой земле. Глаза стали жёлтыми — точно такими же, как у Азария, но без его тепла. Холодными. Мёртвыми.

— Дитя моё, — сказал он голосом, от которого у Миланы свело желудок. Голос был ласковым, почти отеческим, и именно это делало его таким страшным. — Ты сэкономила мне уйму времени. Я планировал спуститься за Оком через три дня, после ритуала. Но ты принесла его мне сама. Прямо в крови.

— Око не твоё, — ответила Милана. — И никогда не было.

— О, я знаю. — Дагон усмехнулся. — Око — ничьё. Оно просто существует. И тот, кто сможет им управлять, станет властелином этого берега, этого моря, этих гор. Я ждал этого момента тридцать лет. С тех пор как убил твою мать.

Милана замерла.

Она знала это. Знала всегда, глубоко внутри, в том месте, куда боялась заглядывать. Но услышать это вслух — от человека, который кормил её мёдом и называл «свет очей моих», — было всё равно что получить удар кинжалом в живот.

— Зачем? — спросила она тихо.

— Потому что она не захотела помочь мне. Твоя мать была последней из рода Хранительниц. Она знала, как войти в Око и не сгореть. Но она сказала, что Око нельзя использовать — только хранить. Глупая, ограниченная женщина. Она предпочла смерть величию.

— И ты дал ей его.

— Я дал ей медленный яд. Она умирала три дня. На четвёртый я уже знал всё, что нужно: чтобы Око приняло меня, нужна кровь Хранительницы. Добровольная. Живая.

Он сделал шаг вперёд. И ещё один. Жрецы за его спиной двигались синхронно, как части одного механизма.

— Ты пришла сюда добровольно, Милана. Ты коснулась Ока. Ты уже носишь его в себе. Осталось только одно — отдать мне свою кровь. По доброй воле. И тогда я отпущу твоего брата. И даже этого пса степного, если он пообещает убраться с моих земель и никогда не возвращаться.

— Не верь ему, — прохрипел Азарий. — Он убьёт всех. Сразу после того, как получит Око.

— Заткнись, зверёк. — Дагон даже не посмотрел в его сторону. — Ты здесь случайно. Ты — ошибка, которую я исправлю позже.

Милана стояла между алтарём и тремя жрецами, которые медленно сжимали кольцо. Внутри неё пульсировало Око — требовало выхода, жаждало действия. Она чувствовала, как тьма внутри неё тянется к тьме внутри Дагона. Они были родственными. Рождёнными из одного хаоса.

— А если я откажусь? — спросила она.

— Тогда я убью твоего брата. Прямо сейчас. — Дагон щёлкнул пальцами. Один из жрецов выступил вперёд, и в свете факелов Милана увидела, что он держит за шиворот маленькую фигурку.

Ортан охнул.

Это была не фигурка. Это был ребёнок. Девочка лет пяти, с тёмными косичками и огромными испуганными глазами. Её звали Лада. Она была дочерью старой ткачихи, которая жила через три дома от Миланы. И сейчас она висела на руке жреца, как тряпичная кукла, и беззвучно плакала.

— Ты же чудовище, — выдохнула Милана.

— Чудовище? — Дагон рассмеялся. — Дитя моё, я только начинаю. Отродье, которое ты выпустишь своим согласием, сожрёт это чудовище на завтрак. Выбирай. Девочка или твоя гордость.