Сергей Чувашов – Сага Ветры Солёной Бухты (страница 7)

— Почему?

— Потому что то, что я сейчас сделаю, не для детских глаз. И не для твоих, если честно.

Она шагнула к выходу из пещеры. И тьма внутри неё запела.

Глава 6. Танец на костях

Первый шаг за пределы расщелины дался Милане легче, чем она ожидала. Тело двигалось само, словно кто-то другой управлял им изнутри — кто-то более древний, более гибкий, более жестокий. Ноги ступали бесшумно, руки висели вдоль тела, но пальцы чуть подрагивали, готовые сжаться в кулаки или вычертить в воздухе знак, которого она не знала, но чувствовала всеми костями.

Луна стояла высоко — тонкий серп, похожий на коготь, сошедший с небес, чтобы полоснуть по горлу ночи. Её свет падал на берег неровными полосами, превращая песок в серебро, а камни — в тени. Море дышало тяжело и часто, будто тоже готовилось к битве.

Дагон ждал её в тридцати шагах от входа в пещеру.

Он стоял на плоском валуне, покрытом лишайником, и его чёрные узоры светились в лунном свете, как трещины в раскалённой глине. За его спиной выстроились два десятка воинов — не жрецов, а настоящих бойцов, наёмников из дальних земель, которых он нанял за золото и посулы. У каждого был меч, у каждого — щит, у каждого — пустые, мёртвые глаза людей, которые продали не только руки, но и души.

— Ты вышла, — сказал Дагон, и в голосе его звучало удовлетворение. — Я боялся, что придётся заходить за тобой. А в пещерах я не силён. Слишком сыро. Слишком много камней, которые могут упасть на голову.

— Ты убил Хилона, — сказала Милана. Голос её звучал ровно, но внутри, в том месте, где жило Око, клокотала ярость. — Старика, который никому не желал зла.

— Старика, который помогал тебе. — Дагон пожал плечами. — Помощники врага — тоже враги. Это закон войны.

— Это не закон. Это трусость.

Дагон рассмеялся — тихо, с присвистом.

— Трусость, дитя моё, это бежать от судьбы. А я — я иду ей навстречу. Как и ты, кстати. — Он сделал шаг вперёд, и воины за его спиной синхронно переступили с ноги на ногу. — Отдай мне Око. Добровольно. И я обещаю, что твоя смерть будет быстрой. Твой брат и девочка останутся живы. Даже пёс степной получит коня и возможность убраться восвояси.

— А если я откажусь?

— Тогда умрёшь медленно. Твои друзья — быстро. А потом я всё равно вырежу Око из твоего трупа. Разница только в том, сколько криков услышат эти скалы.

Милана опустила глаза на свои руки. Чёрные вены вздулись теперь до самых плеч, и кончики пальцев слабо светились — тусклым, синеватым светом, похожим на гнилушки в болоте.

— Ты знаешь, — сказала она, поднимая взгляд, — я всю жизнь боялась. Боялась отца, боялась жрецов, боялась моря, боялась темноты. Боялась, что я недостаточно хороша. Боялась, что мои видения — это сумасшествие. Боялась, что я никому не нужна.

— И что же изменилось?

— Я перестала бояться. — Она улыбнулась. И улыбка эта была страшнее любого оскала. — Потому что тот, кто носит в себе глаз древнего чудовища, не имеет права на страх. Страх — это слабость. А слабых Око пожирает первыми.

Она подняла правую руку, разжала ладонь — и из центра её ударил луч тьмы. Не света — тьмы. Густой, осязаемой, холодной тьмы, которая устремилась к ближайшему воину быстрее мысли.

Он даже не успел закричать.

Тьма вошла в него через глаза, уши, рот — через каждую пору на коже. На секунду тело наёмника замерло, выгнулось дугой, а потом рухнуло на песок, обратившись в горсть серого пепла, который ветер тут же развеял над морем.

— Следующий, — тихо сказала Милана.

Воины дрогнули. Дагон — нет. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на происходящее с лёгким, почти скучающим интересом.

— Впечатляет, — сказал он. — Но цена, которую ты платишь за эту силу, видна невооружённым глазом. Посмотри на свои руки, девочка.

Милана опустила взгляд. И похолодела.

Рука, которой она только что убила человека, больше не была человеческой. Кожа на ней побелела, потрескалась, как старая глина, и сквозь трещины сочилась чёрная слизь. Пальцы удлинились, ногти превратились в когти — острые, загнутые, как у ночного хищника.

— Око меняет тебя, — продолжал Дагон. — Каждое использование — шаг к тому, чтобы перестать быть собой. Ещё пара таких ударов — и ты превратишься в то же самое, что плавало в пещере. В жениха. В чудовище. В раба собственной силы.

— Лучше быть чудовищем, чем твоей жертвой, — ответила Милана, но в голосе уже не было прежней уверенности.

Она чувствовала, как Око внутри неё смеётся. Торжествует. Оно хотело, чтобы она убивала. Хотело, чтобы она превращалась. Хотело, чтобы человеческая оболочка треснула и выпустила его на свободу.

«Ещё раз, — шептал голос в голове. — Всего один раз. Убей его. Убей их всех. И ты станешь свободной».

Свободной. Смешно. Она никогда не была менее свободной, чем сейчас.

— Азарий, — позвала она, не оборачиваясь. — Ты хотел знать, каково это — носить Око в себе. Смотри. И помни, что ты просил эту силу для своего народа.

Печенег вышел из расщелины — бледный, с перевязанной рукой, но с ножом наготове. За его спиной прятались Ортан и Лада. Ортан зажимал девочке рот ладонью, чтобы она не закричала.

— Милана, — сказал Азарий тихо. — Ты можешь остановиться. Мы можем уйти.

— Куда? — Она обернулась к нему, и он увидел её лицо в полном свете луны. Половина его — левая, где начинались чёрные вены — уже не была человеческой. Кожа там посерела и натянулась на скулах, как пергамент. Глаз подёрнулся белой пеленой. — Море везде. Дагон везде. Око везде. Единственный способ закончить это — закончить его.

Она повернулась к Дагону и сделала шаг. Второй. Третий.

Воины расступились перед ней — не от храбрости, от животного ужаса. Они видели, как их товарищ превратился в пепел. Они не хотели повторить его судьбу.

Дагон стоял на месте.

— Боишься? — спросила Милана, подходя на расстояние вытянутой руки.

— Нет. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то материнское, ласковое, отвратительное. — Я ждал этого момента тридцать лет. Я хочу видеть, как ты упадёшь.

Она замахнулась искажённой рукой, чтобы нанести удар — последний, решающий, который должен был превратить Дагона в пепел, как и того наёмника. Но на полпути рука остановилась.

Милана не могла ею двигать.

Она вообще не могла двигаться. Тело стало чужим, тяжёлым, неподъёмным — как каменная глыба. Даже дышать получалось с трудом.

— Что... — прошептала она.

— Око не хочет убивать меня, дитя. — Дагон приблизился к ней вплотную. — Ты думала, ты управляешь им? Нет. Оно управляет тобой. А я служу ему дольше, чем ты живёшь. Я знаю его желания. Я знаю его слабости. И я знаю, что оно никогда не позволит тебе причинить мне вред — потому что я — тот, кто приносит ему жертвы. Ты — всего лишь сосуд. Красивый, но пустой.

Он протянул руку и коснулся её щеки. Пальцы у него были холодными — холоднее мёртвой рыбы. Но от этого прикосновения по телу Миланы разлился жар. Око внутри неё забилось, как птица в клетке.

— Отойди от неё, — раздался голос Азария.

Он стоял в трёх шагах, с ножом в здоровой руке. Его шатало, глаза блестели лихорадочным блеском, но он стоял.

— Ты смешон, — бросил Дагон, не оборачиваясь. — Ты едва стоишь на ногах. Что ты сделаешь этим игрушечным ножом?

— Убью тебя. — Азарий шагнул вперёд. — Или умру сам. Мне без разницы.

— Вот это мне нравится. — Дагон наконец повернулся к нему. — Человек, которому без разницы. Редкость в наши дни. Жаль, что ты умрёшь первым.

Он щёлкнул пальцами, и двое воинов бросились на Азария. Но печенег, несмотря на рану, двигался с пугающей скоростью — он ушёл в сторону, пропустил первый удар мимо себя, полоснул ножом второго по ногам. Тот закричал и упал, зажимая рассечённую артерию.

Первый воин развернулся, занося меч для нового удара. Азарий понимал, что не успеет уклониться — рука не слушалась, ноги подкашивались. Но в тот момент, когда лезвие должно было войти в его грудь, случилось нечто неожиданное.

Меч замер в дюйме от его сердца.

Воину в горло вцепилась Лада.

Маленькая девочка с тёмными косичками висела на спине наёмника, как бешеная кошка, и вонзала зубы в его шею с такой силой, что брызнула кровь. Воин заорал, сбросил её на песок, но Азарий уже воспользовался моментом — всадил нож точно под рёбра, в сердце.

Второй наёмник был мёртв, не успев понять, что произошло.

— Хорошая девочка, — выдохнул Азарий, поднимая Ладу на руки. Она улыбалась — окровавленными губами, по-детски счастливо. — Ты спасла мне жизнь.

— Ты хороший, — сказала Лада. — Не дай плохому дяде забрать тётю Милану.

Дагон скривился.

— Достаточно, — сказал он. — Я хотел красивой смерти для всех, но вы не оставляете мне выбора. — Он поднял руки к небу и начал говорить на языке, которого Милана не знала — гортанном, шипящем, похожем на треск костра.

Земля под ногами задрожала.

Из песка, из камней, из самой глубины берега начали выползать тени. Не те, что были воинами, — другие. Старые. Гнилые. Это были мертвецы — те, кто тысячу лет лежал в земле, кто умер на этом берегу насильственной смертью и не нашёл покоя. Они поднимались, хрустя костями, и тянули руки к живым.