Сергей Чувашов – Сага Ветры Солёной Бухты (страница 8)

— Некромантия, — прошептал Азарий. — Он поднял мёртвых.

— Нет, — ответила Милана. Она всё ещё стояла неподвижно, но голос её звучал твёрже. — Он не поднял их. Он разбудил то, что спало в них. Злость. Боль. Жажду мести.

— Какая разница?

— Такая, что ими можно управлять.

Она закрыла глаза — и снова шагнула внутрь. В Око.

На этот раз она не пыталась взять силу. Она попыталась договориться.

«Я знаю, чего ты хочешь, — сказала она тьме. — Ты хочешь выйти. Ты хочешь быть свободным. Но если ты выйдешь сейчас, через меня, ты сожжёшь моё тело за минуту. И останешься без сосуда. Без глаз. Без рук. А Дагон заберёт тебя и заточит в камень снова».

Тьма заколебалась.

«Я предлагаю сделку, — продолжила Милана. — Ты даёшь мне силу ровно на столько, чтобы убить Дагона и его воинов. Не больше. После этого я найду способ выпустить тебя — не через смерть, через жизнь. Я найду новое тело. Сильное. Добровольное. А пока — ты мой союзник, а не мой хозяин».

Тишина.

А потом тьма ответила. Не словами — ощущением. Одобрением.

Милана открыла глаза.

Тело больше не было чужим. Оно стало её — но лучше. Быстрее. Сильнее. Чёрные вены всё ещё покрывали кожу, но теперь они не пульсировали болью — они пели.

Она посмотрела на Дагона.

— Твоя очередь, жрец.

И бросилась вперёд.

То, что произошло дальше, нельзя было назвать боем. Это был танец. Милана двигалась между мертвецами, как вода между камнями — они не успевали её коснуться, потому что она была везде и нигде одновременно. Рука, превратившаяся в коготь, рвала гнилую плоть. Ноги отбрасывали скелетов в сторону. Она не убивала — она растворяла. Каждый мертвец, которого она касалась, рассыпался в прах, потому что Око не терпело рядом с собой другой тьмы, кроме своей.

Дагон отступал.

Он пытался читать заклинания, но слова застревали в горле. Пытался призвать новых слуг, но земля молчала — она уже отдала всех, кого могла. Пытался бежать, но Милана настигала его с каждым шагом.

— Стой! — закричал он, когда она схватила его за горло и приподняла над землёй. — Стой, я всё отдам! Золото! Власть! Артефакты! Я сделаю тебя царицей!

— Я не хочу быть царицей. — Милана сжала пальцы. — Я хочу, чтобы моя мать ожила. Ты можешь это сделать?

— Нет... — прохрипел Дагон.

— Тогда зачем ты мне нужен?

Она уже занесла руку для последнего удара, когда в голове что-то щёлкнуло. Око дёрнулось — не согласно, а предупреждающе.

«Не убивай его, — услышала она голос — не свой, не тьмы, а тот, первый, который сказал ей правду в пещере. — Если он умрёт, цепь порвётся. Существо на дне проснётся окончательно. Ему нужен смотритель. Пока жив Дагон — оно спит».

— Что? — прошептала Милана.

— Что слышала, — ответил голос. Это была та самая женщина с вороновыми волосами. Первая жрица. — Дагон — ключ к клетке. Если ключ сломать, дверь откроется. Не сейчас. Не так.

Милана опустила руку.

Дагон рухнул на песок, хватая ртом воздух. Его чёрные узоры потускнели, стали серыми, как старая зола. Глаза остекленели.

— Убирайся, — сказала она ему. — Убирайся с этого берега и никогда не возвращайся. Если я увижу тебя снова — я убью тебя. Несмотря ни на какие цепи и клетки. Клянусь морем.

Дагон поднялся, шатаясь. Его воины — те, кто ещё оставался в живых — уже бежали. Мертвецы лежали грудой костей. Берег пах смертью и солью.

— Ты пожалеешь, — сказал Дагон, пятясь к воде. — Ты ещё пожалеешь, глупая девчонка. Око не прощает предательства. Оно сожрёт тебя изнутри. И когда ты будешь умирать, помяни мои слова: я приду. И буду смеяться.

Он развернулся и пошёл в воду. И вода приняла его — не утопила, не отбросила, а именно приняла, как мать принимает заблудшего сына. Он уходил под волны, и с каждым шагом его чёрные узоры загорались снова — тускло, но уверенно.

— Он уплыл, — сказал Азарий, подходя к Милане. — Почему ты не убила его?

— Потому что я не хочу просыпаться по ночам от криков того, что спит на дне. — Она опустилась на песок, обессиленная. Её рука снова стала человеческой — бледной, израненной, но своей. — Иногда оставить врага в живых — это не слабость. Это мудрость.

— Или глупость.

— Или глупость, — согласилась она. — Время покажет.

Она легла на спину и уставилась в небо. Луна уже клонилась к закату, звёзды гасли одна за другой. На востоке занимался розовый рассвет — новый день, новая жизнь, новое проклятие.

Ортан подошёл и сел рядом. Лада примостилась у него на коленях и уже спала — безмятежным детским сном, будто только что не вгрызалась в горло взрослому мужчине.

— Что теперь? — спросил брат.

— Теперь, — сказала Милана, — мы будем учиться жить с тем, что внутри меня. И готовиться к тому, что Дагон вернётся. Потому что он вернётся. Обязательно.

— Откуда ты знаешь?

— Око знает. — Она закрыла глаза. — А я — я просто слушаю.

Волны накатывали на берег, смывая кровь и пепел. Море успокаивалось. И в этой тишине Милана впервые за долгое время почувствовала не боль, не страх, не ярость. А странное, щемящее чувство, похожее на начало чего-то нового.

Или на конец.

Она ещё не знала, что именно.

Глава 7. Чёрный восход

Солнце взошло не золотым, как обычно, а багровым — тяжёлым, больным, похожим на нарыв, который вот-вот лопнет. Небо над морем было цвета старой бронзы, и даже чайки летали низко, тревожно, будто боялись подниматься выше скал.

Милана сидела на песке, обхватив колени руками, и смотрела на воду. Дагон ушёл под волны три часа назад, но ей всё ещё казалось, что она видит его тень — чёрную, скользкую, движущуюся где-то на границе видимого мира.

— Ты так и не поспала, — сказал Азарий, опускаясь рядом.

Он перевязал руку заново — криво, но туго, и теперь мог шевелить пальцами. Лицо его осунулось за ночь, под глазами залегли синие тени, но взгляд оставался ясным. Слишком ясным для человека, который потерял столько крови.

— Не могла, — ответила Милана. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу их. Тех, кого убила.

— Ты защищала себя.

— Я превратила человека в пепел, Азарий. Я смотрела, как его кожа чернеет, трескается и осыпается, как сухая листва. Я чувствовала его страх — не в Оке, в себе. Он был таким же, как я. У него, наверное, была семья. Дети.

— У наёмников, которые служат Дагону, нет семей. — Азарий говорил жёстко, но без жестокости. — Они продали свои души за золото. Или за обещание бессмертия. Такие люди не заводят детей — они боятся, что дети будут похожи на них.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я мог стать таким. — Он помолчал. — После смерти матери я хотел убивать всех. Не разбирая. Старых, молодых, женщин, младенцев. Я думал, что месть — это единственное, что имеет смысл. Но потом я встретил старого шамана в степи. Он сказал мне: «Если ты убьёшь всех, кто тебя обидел, ты станешь пустым. А пустота — это не месть. Это смерть при жизни».

— И что ты сделал?

— Я научился ждать. — Он повернулся к ней, и в его глазах отразилось багровое солнце. — Оказалось, что ждать труднее, чем убивать. Но правильнее.

Милана долго молчала. Песок под ней был ещё тёплым от ночного костра, но в воздухе уже повеяло утренней свежестью — запахом мокрых камней, водорослей и чего-то далёкого, степного, полынного.

— Ты когда-нибудь убивал? — спросила она наконец. — Не в бою. Не защищаясь. Просто... потому что мог?

Азарий не ответил сразу. Он смотрел на море, и Милана видела, как напряглись его плечи — даже под повязкой.

— Да, — сказал он тихо. — Один раз. Пленного. Он был ранен, не мог говорить, не мог двигаться. Его должны были пытать, чтобы узнать, где прячется его отряд. Я перерезал ему горло ночью, пока стража спала.

— Зачем?

— Потому что он смотрел на меня. Не с ненавистью. Не со страхом. Он смотрел на меня, как человек на человека. И я понял, что не хочу знать, где его отряд. Не хочу, чтобы его убивали медленно. Я хотел, чтобы всё закончилось.