Сергей Чувашов – Моя Анапа. 1941 год. Война и любовь (страница 2)

— Хорошо. Я приду.

Пункт первой помощи располагался в бывшем кафе «Маяк» — светлом помещении с большими окнами, выходящими на море. Теперь здесь пахло йодом и хлоркой, на столах лежали бинты, на полу — матрасы с ранеными.

Лиза появилась через час — с косынкой на голове, в старой тётиклавиной кофте, которая была ей велика. Никита встретил её у входа, вручил халат и пару ножниц.

— Резать бинты. Стерильно. Увидите кровь — не падайте в обморок. Если плохо станет — выходите на воздух.

— Я справлюсь, — ответила она, хотя внутри всё дрожало.

Первый час был адом. Мужчина с перебитой ногой кричал так, что у Лизы подкашивались колени. Она подавала хирургу инструменты, держала таз с водой, меняла повязки. Пальцы пачкались в крови, но она не позволяла себе отвести взгляд. Рядом работала пожилая женщина — бывшая медсестра гражданской войны, она подбадривала Лизу: «Держись, дочка. Война не любит слабых».

В перерыве, когда поток раненых иссяк, Лиза вышла на крыльцо. У неё кружилась голова. Море было синим, неспокойным — волны бились о парапет, выбрасывая белую пену.

— Вы молодец, — раздался голос за спиной. Никита стоял, прислонившись к дверному косяку, и курил — затягивался глубоко, с видимым наслаждением. — Не каждая москвичка выдержит.

— А я не каждая, — попыталась улыбнуться Лиза.

— Это я уже понял. — Он протянул ей папиросу: — Хотите?

— Не курю.

— Правильно. — Он спрятал пачку обратно. — Слушайте, Лиза. Через час у меня вылет. Сопровождаем бомбардировщики в сторону Одессы. Не знаю, вернусь ли.

Она замерла. В груди похолодело.

— Зачем вы так говорите?

— Потому что это правда. — Он смотрел на море, и голос его звучал ровно, без пафоса. — Я хочу, чтобы вы знали: наша встреча вчера — лучшее, что случилось со мной в этой войне. Не знаю почему, но вы мне запомнились. Вас я запомнил.

Лиза почувствовала, как краснеют щёки. Она опустила глаза, теребя край халата.

— А я вас, — тихо ответила она. — Я даже успела сфотографировать вас вчера. Но плёнку засветили взрывы. Всё пропало.

— Ничего, — он улыбнулся шире, и улыбка эта была совсем мальчишеской. — Вернусь — снимете заново. Если фотоаппарат цел?

— Объектив треснул.

— Найдём новый. У нас на аэродроме есть фотолаборатория. Там всякое барахло валяется. Я договорюсь.

Сердце Лизы дрогнуло. Он говорит «когда вернусь», а не «если». Значит, верит.

— Никита... — начала она, но не договорила. Он вдруг сделал шаг к ней, взял её ладонь в свою — большую, шершавую, с мозолями от штурвала.

— Берегите себя, Лиза. Я очень вас прошу.

— Вы тоже, — прошептала она.

Он разжал пальцы, повернулся и зашагал прочь — к военной полуторке, которая ждала его у перекрёстка. Через минуту машина скрылась за поворотом.

Лиза осталась стоять на крыльце, сжимая в руке маленький клочок бумаги — он незаметно вложил ей в ладонь, когда пожал руку. Она развернула: «Лётное поле, южная окраина. Спросить Волкова. Приходи вечером».

Она спрятала записку в карман. В груди билось что-то тёплое, живое — назло войне, назло бомбам, назло всему.

Час спустя весь город слышал гул моторов. Лиза выбежала на набережную — и увидела в небе клин самолётов. Наши. Истребители с красными звёздами на крыльях. Они летели на запад, туда, где небо было мутным от дыма.

Она смотрела вверх, пытаясь угадать, какой из них — его. Ветер трепал её волосы, и она шептала: «Возвращайся, пожалуйста. Возвращайся».

Война только начиналась. Но Лиза уже знала: она будет ждать. Ждать столько, сколько понадобится.

Глава 3. Звёзды над аэродромом

Остаток дня тянулся бесконечно. Лиза работала в госпитале, но мысли её были далеко — там, в небе, где гудели моторы и свистели пули. Она перевязывала раненых, меняла воду, подносила инструменты, но делала всё механически, будто во сне.

— Дочка, ты чья такая? — спросил её пожилой полковник с перебитой рукой. — Ты ж не местная?

— Из Москвы, — ответила Лиза, поправляя ему повязку.

— Москвичка, значит. А тут как?

— На лето приехала. И осталась.

— Война, она никого не спрашивает, — вздохнул полковник. — Осталась так осталась. Дай Бог, чтоб не навечно.

К вечеру поток раненых уменьшился. Закат окрасил небо в багровые тона — казалось, само небо кровоточило. Лиза сняла халат, умылась ледяной водой из колонки и достала из кармана помятую записку.

«Лётное поле, южная окраина. Спросить Волкова».

Она колебалась ровно минуту. А потом решительно завязала косынку, накинула кофту и вышла на улицу.

Город в сумерках был неузнаваем. Комендантский час ещё не наступил, но улицы опустели. Лишь патрули проходили редкими шагами, да где-то вдалеке слышались голоса — кто-то разбирал завалы.

Южная окраина оказалась за железнодорожным переездом, там, где начинались поля. Аэродром был замаскирован: самолёты укрыты ветками, взлётная полоса — полоса земли, присыпанная травой. Лиза подошла к КПП — брезентовой палатке с часовым.

— Вам к кому, гражданка? — строго спросил солдат, молодой, с румяным лицом.

— К лейтенанту Волкову. Я от него записку получила.

Солдат покосился на неё, хмыкнул, но пропустил:

— Вторая землянка слева. Только осторожно, он после вылета злой, как чёрт. Двоих сбили под Одессой — наших, не его, но всё равно переживает.

У Лизы ёкнуло сердце. Она пошла вдоль линии землянок, ступая по влажной траве. Пахло бензином и полынью. Где-то вдали, за полем, перекликались птицы — странно, что они ещё пели в этом аду.

Вторая землянка — низкая, с дверью из горбыля. Лиза постучала.

— Занято! — рявкнул голос изнутри.

— Никита, это я. Лиза.

Наступила тишина. Потом дверь распахнулась — и на пороге стоял он. Уставший, с красными глазами, в гимнастёрке с расстёгнутым воротом. Увидел её — и лицо его изменилось: усталость на миг отступила, уступая место удивлению и... радости?

— Вы? — Он провёл рукой по лицу, будто проверяя, не спит ли. — Пришли. Я думал, не придёте.

— Я хотела... — она запнулась. — Проверить, вернулись ли вы.

— Как видите, вернулся. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Проходите. Только не смотрите, что здесь бардак.

Землянка оказалась крошечной: стол, застеленный картой, железная койка, два табурета, лампа-коптилка. На стене — вырезанная из газеты фотография девушки с пушистыми волосами. Никита перехватил её взгляд и поспешно сорвал снимок, сунул в ящик стола.

— Бывшая, — буркнул он. — Из Одессы. Писала, что дождётся, а сама вышла замуж за интенданта в первую неделю войны.

— Извините, — тихо сказала Лиза.

— Не за что. — Он сел на койку, предложил ей табурет. — Я рад, что вы пришли. Честно. После сегодняшнего вылета — особенно.

— Что случилось? — спросила она, садясь напротив.

— Двух ребят потеряли. Молодых совсем, из запасного полка. Их «мессеры» зажали над морем, я не успел прикрыть. — Он сжал кулаки, и Лиза заметила, как дрожат его пальцы. — Я командир эскадрильи. Это моя вина.

— Нет, — твёрдо сказала она. — Это война. Вы не можете быть везде.

Он поднял на неё глаза — серые, с золотыми крапинками, в свете коптилки они казались почти прозрачными.

— Откуда вы такая взялась, Лиза? — спросил он тихо. — Взяли и появились. В самый ад. И говорите правильные вещи.

— Я не знаю, правильные ли, — ответила она. — Я просто чувствую.

Он молчал долгую минуту. Потом вдруг встал, подошёл к небольшому ящику в углу, достал что-то, завёрнутое в промасленную тряпицу.