Сергей Чувашов – Моя Анапа. 1941 год. Война и любовь (страница 1)
Сергей Чувашов
Моя Анапа. 1941 год. Война и любовь
Глава 1. Город у моря
В то утро море было тихим, как перед сном. Лиза сидела на деревянном пирсе, свесив босые ноги над водой, и смотрела, как солнце встаёт из-за Турецкой крепости — сначала робко, золотистой полоской, потом смелее, заливая волны розовым светом. Она любила эти первые минуты, когда город ещё спит, когда лишь чайки спорят о чём-то на волнорезе да старый рыбак возится с сетью на берегу.
В руке — потёртый «ФЭД», отцовский подарок на окончание школы. Щелчок затвора — и секунда навсегда упаковывается в плёнку: полосатый маяк, вдалеке силуэт парусника, простыни облаков на бледном небе.
Лизе казалось, что она воровка времени. Здесь, на юге, оно текло иначе — не московской торопливой рекой, а тягучим, как абрикосовый сок, медовым потоком. Она приехала три недели назад. Сняла комнату у тёти Клавы — сухонькой старушки с вечно распахнутым окном и геранью на подоконнике. Каждое утро пахло кофе, мятой и морем.
— Лизавета! — голос тёти Клавы донёсся с веранды. — Опять босиком? Простынешь!
— Тётя Клава, тут жара! — крикнула она в ответ, но всё же встала, отряхнула подол лёгкого ситцевого платья. Подошвы коснулись горячего песка — и это было приятно, почти сладко.
Она не знала, что этот день станет последним мирным днём. Никто не знал.
Анапа в конце июня 1941 года жила обычной курортной жизнью. На пляже — смех и визг: девушки с начёсами и полотенцами через плечо, молодые люди с папиросами в зубах. Вода была тёплой, как парное молоко. Где-то играла пластинка на патефоне — Утёсов, «Сердце красавицы склонно к измене...».
Лиза шла по набережной. Она любила вглядываться в лица — в них чувствовалась та особенная южная беззаботность, когда каждый день кажется воскресеньем. Мать с ребёнком на руках — женщина улыбается, поправляет сыну панамку. Два старика играют в домино под платаном. Парень в тельняшке свистит вслед девушке в белом платье.
«Щёлк». Лиза поймала панораму: море, небо, узкая тропинка вдоль обрыва.
— Девушка! Фотограф? — окликнул её голос хрипловатый, с одесским говорком.
Она обернулась. На скамейке сидел мужчина в выцветшей гимнастёрке, с медалями на груди. Лицо обветренное, глаза добрые, лёгкая седина на висках.
— Учусь, — улыбнулась Лиза. — Снимаю для души.
— Для души — это правильно, — он кивнул, посмотрел на море. — Всё, что красота, — для души. А война — для тела. Ты смотри, деточка, живи. Снимай больше, пока есть что снимать.
Она не поняла тогда его слов. Только улыбнулась и пошла дальше.
К обеду жара стала невыносимой. Лиза спряталась в тенистом дворике дома тёти Клавы, под старой алычой. На столе — кувшин с компотом, тарелка с малосольными огурцами и свежий хлеб. В кустах стрекотали цикады — громко, невыносимо, словно пытались перекричать мир.
По радио пел Козин: «Последнее письмо я допишу, и ты пойми...». Потом раздались помехи, голос диктора — Левитана — она узнала бы из тысячи.
— Граждане! — голос был ровным, но в нём звенело железо. — Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня, в четыре часа утра, без объявления войны... германские войска... напали на нашу Родину...
Компот пролился на скатерть. Лиза перестала дышать.
Слова падали как камни: Брест, Гродно, Севастополь, обстрелы, потери. Она смотрела на муху, ползущую по краю тарелки, и не могла поверить, что это происходит. Чайки вдруг замолчали. Даже цикады, кажется, притихли.
Тётя Клава вышла на крыльцо — побелевшая, держась за перила.
— Господи... — прошептала она. — Война, что ж это, Лизонька? Война ведь...
Лиза вскочила. Сердце колотилось где-то в горле. Она выбежала на улицу — город уже гудел. Женщины плакали, мужчины собирались у военкомата, кто-то кричал: «Фашисты! Сволочи!» Над морем вдруг раздался гул — низкий, тяжёлый, не похожий на привычные звуки курорта.
Самолёты.
Она подняла голову — и увидела их. Кресты под крыльями. Чёрные точки, растущие с каждой секундой.
А потом — вой сирен.
Первый взрыв раздался со стороны порта. Земля дрогнула. Лиза прижалась к стене, закрыв голову руками. Пыль, дым, чей-то крик — «Ложись!» — и снова взрыв, ближе, ещё ближе.
Она бежала. Ноги сами несли её к пляжу — туда, где ещё час назад было так спокойно. Песок взлетал в воздух, смешиваясь с гарью. Вода в море стала серой от взрывов. Люди падали, кто-то пытался спасти ребёнка, женщина с разбитым лицом ползла к парапету.
Лиза споткнулась. Упала на колени. И в этот момент увидела его.
Лётчик. Высокий, в кожаной куртке, с расстёгнутым воротом, он тащил на плече раненого мужчину. Лицо у него было в копоти, под глазом — ссадина, но взгляд — ледяной, сосредоточенный. Он не бежал — он делал свою работу, как будто война была для него привычным ремеслом.
— Стоять! — крикнул он Лизе, заметив её. — Не беги к морю! В порт бомбят! Назад, в укрытие!
Она замерла, глядя на него снизу вверх. Он на секунду остановился, перехватил раненого поудобнее, и вдруг посмотрел на неё — прямо в глаза. Взгляд — глубокий, как море, и такой же тревожный.
— Жива? — спросил он коротко.
— Жива, — выдохнула она.
— Отлично. — Он почти улыбнулся, краешком губ. — Держись. Я вернусь.
Сказал — и исчез в дыму.
Лиза осталась стоять на коленях в пыли, сжимая в руках разбитый фотоаппарат. Стёкла объектива треснули. Но в памяти отпечаталось его лицо — и эти слова: «Я вернусь».
Она не знала, кто он. Не знала имени. Но почему-то сердце сжалось — так сильно, что стало больно дышать.
Война только началась. И начиналась их история.
Глава 2. Пепел на рассвете
Ночь после первого налёта выдалась душной и чёрной — без единой звезды, будто небо затянули траурным крепом. Анапа не спала. Город кашлял, плакал, звякал стёклами, которые вставляли в рамы, и пах гарью — сладковатой, приторной, оседающей на языке.
Лиза сидела на кровати в комнате тёти Клавы, обхватив колени руками. За окном то и дело вспыхивали фонарики — патрули проверяли документы, искали диверсантов. Где-то лаяли собаки, и этот лай резал тишину, как ножом.
Фотоаппарат лежал на столе — разбитый, с треснувшим объективом. Лиза гладила его пальцами, будто извиняясь. Первая плёнка, снятая здесь, погибла — вместе с кадром, на котором, быть может, остался тот лётчик.
— Свет гаси! — крикнула из соседней комнаты тётя Клава. — Немцы увидят, опять бомбить будут.
Лиза щёлкнула выключателем. Темнота накрыла её — густая, как кисель. Она легла на кровать, уткнулась лицом в подушку, пахнущую лавандой, и дала волю слезам. Плакала не от страха — от несправедливости. Ей было восемнадцать. Она хотела жить, любить, снимать рассветы. А теперь мир перевернулся, и впереди — только неизвестность.
Сквозь сон слышала, как тётя Клава молилась шёпотом: «Господи, спаси и сохрани...» Слова падали в тишину и тонули, не находя ответа.
Утро пришло серым и хмурым. Солнце не пробивалось сквозь пелену дыма, осевшего над городом. Лиза встала рано — голова гудела, во рту было горько. Умылась холодной водой из рукомойника, перевязала волосы косынкой и вышла на крыльцо.
Улица изменилась. Вчера она была курортной, нарядной — сегодня стала военной. На заборах — листовки с призывом вступать в отряды народного ополчения. У въезда в парк — противотанковые ежи из рельсов, ржавые, страшные. Женщины в ватниках копали траншеи у вокзала.
Лиза пошла к порту. Ноги сами привели её туда, где вчера упали первые бомбы. От деревянного пирса остались щепки. Вода у берега была маслянистой, с пятнами солярки. Катера, вытащенные на берег, зияли пробоинами.
Она остановилась у парапета, глядя на чаек, кружащих над обломками. Птицы кричали пронзительно, будто оплакивая погибших.
— Девушка, вы кого-то потеряли?
Голос — знакомый, с хрипотцой. Лиза резко обернулась.
Он стоял в двух шагах. Лётчик. Та же кожаная куртка, теперь застёгнутая, на плече — полевая сумка с красным крестом. Лицо помыто, под глазом — свежий синяк, на скуле — ссадина, присыпанная стрептоцидом. Но глаза — те же: серые, как свинцовое море, с золотистыми крапинками у зрачка.
— Вы... — выдохнула она.
— Я, — он улыбнулся — ровно настолько, чтобы улыбка не выглядела фальшивой. — Живая, значит. А я вчера переживал — не разбомбило ли вас. Вы побежали прямо под бомбы, как дурочка.
— Я не дурочка, — возразила Лиза, но голос дрогнул. — Я просто... испугалась.
— Это нормально. Все испугались. — Он подошёл ближе, остановился, сунул руки в карманы брюк. — Я Никита. Никита Волков. Лейтенант, 271-й истребительный авиаполк.
— Лиза, — ответила она. — Елизавета Королёва.
— Приятно познакомиться, Елизавета Королёва, — он слегка наклонил голову, и почему-то этот простой жест отозвался у неё в груди теплом. — Вы из Москвы, судя по выговору?
— Угадали. Приехала на лето. Хотела фотографировать море.
— А придётся фотографировать войну, — он вздохнул, посмотрел на горизонт, где всё ещё висели клубы дыма. — Слушайте, Лиза. У нас пункт первой помощи на набережной. Медсестёр не хватает. Если умеете перевязывать — приходите. Люди умирают.
— Я не умею, — честно призналась она.
— Научитесь. — Он снова посмотрел на неё — и в этом взгляде не было просьбы, было приглашение. Взрослое, серьёзное приглашение перестать быть девочкой и стать кем-то большим.
Она кивнула.