Сергей Чувашов – Моя Анапа. 1941 год. Война и любовь (страница 4)

— Где старшая медсестра?

— Я здесь, — вышла женщина с усталым лицом.

— Приказ: эвакуация госпиталя. Через два часа. Город будут оборонять, гражданских вывозят на Туапсе. Медперсонал — с ранеными.

Лиза замерла. Эвакуация? Значит, Анапу могут сдать?

— Я москвичка, — сказала она связному. — Я могу уехать домой?

— Можете, — ответил тот, не глядя на неё. — С последним эшелоном. Документы есть?

— Есть. — У неё похолодело внутри. — Но я... я остаюсь.

— Как хотите. — Связной убежал.

Тётя Клава, стоявшая в дверях, перекрестилась:

— Уезжай, Лизонька. Москва — она родная. Там отец, мать. А здесь — смерть.

— Здесь — он, — ответила Лиза тихо. — Я никуда не поеду.

В полночь, когда госпиталь свернули и раненых грузили в машины, Лиза вышла на крыльцо. Город гудел — эвакуация шла полным ходом. По улицам тянулись подводы, грузовики, люди с чемоданами и узлами. Плакали дети, ругались старухи, кто-то воевал за место в кузове.

А она стояла и смотрела на небо — тёмное, беззвёздное. Обещал прийти. Но не пришёл.

— Эй, фотограф! — окликнули её.

Лиза обернулась. У входа стоял солдат из аэродромной охраны — тот самый, что вчера пропускал её.

— Лейтенант Волков передать велел, — сказал он, протягивая сложенный вчетверо листок. — Если вы Лизой будете.

Она развернула бумагу, дрожащими пальцами. На листке — неровные, торопливые строчки карандашом:

«Лиза. Прости, что не пришёл. Срочный вылет — прикрываем эвакуацию из Одессы. Вернусь через три дня, максимум четыре. Береги себя. Жди. Я обещал — я вернусь. Твой Никита.»

Она прижала записку к груди. И почувствовала, как слёзы — впервые за долгое время — потекли по щекам.

Три дня. Четыре. Она подождёт.

Она подождёт столько, сколько нужно.

Глава 5. Три дня и четыре

Прошло три дня. Потом четыре. Потом пять.

Лиза считала часы, как солдат считает патроны — экономно, с отчаянием. Каждое утро она просыпалась с мыслью: «Сегодня он вернётся». Каждый вечер засыпала с мыслью: «Завтра точно».

Но небо было пустым.

Анапа менялась на глазах. Улицы перегородили баррикадами — мешки с песком, ржавые рельсы, бочки с цементом. На пляже установили зенитные орудия — длинноствольные, похожие на хищных птиц. Порт опустел — последние корабли ушли с ранеными и беженцами.

Лиза осталась. И тётя Клава осталась — сказала: «Куда я, старая, поеду? Здесь мой дом, здесь и помирать».

Госпиталь переехал в подвал бывшего санатория «Металлист» — сырой, тёмный, с низкими потолками. Здесь пахло плесенью и кровью. Лиза работала сутками — бинты, ампулы, стоны, команды врачей. Руки её огрубели, под ногтями всегда была въевшаяся грязь. Но она не жаловалась.

На пятый день, когда солнце село в кроваво-красное море, Лиза не выдержала. Она сняла халат, вышла из подвала и пошла к аэродрому.

Ноги несли её сами. Она не думала — только шла, переставляя ноги по знакомой дороге. Поле, КПП, землянки. Часовой узнал её — тот самый румяный солдат.

— Вы к лейтенанту Волкову? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Да, — ответила Лиза, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Он вернулся?

Солдат опустил глаза.

— Пройдите к командиру полка. Майор Свиридов. Третья землянка.

Она не стала спрашивать больше. Пошла, шатаясь, как в бреду. Сердце колотилось где-то в горле.

Майор Свиридов оказался пожилым мужчиной с седыми висками и усталыми глазами. Когда Лиза вошла, он сидел за столом, разглядывая карту. Поднял голову — и посмотрел на неё с выражением, которое она уже научилась распознавать.

— Садитесь, — сказал он тихо. — Вы к Волкову?

— Да. — Лиза села на табурет, не чувствуя ног. — Где он?

Майор молчал долгую минуту. Потом достал из ящика стола сложенный лист бумаги — помятый, в пятнах машинного масла.

— Его самолёт сбили над морем, — сказал он ровно, но в голосе чувствовалась боль. — Третьего дня. Он прикрывал транспорт с ранеными. "Мессеры" налетели внезапно. Он остался, чтобы дать нашим уйти. Его подбили. Машина упала в воду.

Лиза смотрела на майора, и слова не доходили до сознания. Они бились о её мозг, как волны о скалу, и разбивались.

— Он мог выжить? — спросила она шёпотом.

— Сбит над морем, километрах в пятнадцати от берега. Поиски вели два дня. Никаких следов. — Майор вздохнул, потёр переносицу. — Вылет был ночной, вода холодная. Даже если выжил при падении... шансов почти нет.

— Почти, — повторила Лиза. — Значит, есть.

— Девушка... — майор посмотрел на неё с жалостью. — Не надейтесь. Так легче будет.

— Нет. — Она встала, выпрямилась, хотя колени дрожали. — Он обещал вернуться. Я буду ждать. Скажите, где именно его сбили? Я могу... я найду его.

— Его не найдут, — твёрдо сказал майор. — Море не отдаёт мёртвых.

— Он не мёртв! — выкрикнула Лиза, срываясь на крик, и тут же осеклась, прижав ладонь ко рту.

В землянке повисла тишина. Майор смотрел на неё, и в его усталых глазах мелькнуло что-то — то ли сочувствие, то ли уважение.

— Воля ваша, — сказал он наконец. — Если хотите, можете взять его вещи. Они в землянке, так и лежат.

Лиза вошла в его землянку — ту самую, где они сидели четыре дня назад. Всё было как при нём: койка заправлена, на столе — недопитая кружка чая, на стене — карта с карандашными пометками.

Она села на его койку, взяла подушку, прижала к лицу. Пахло табаком, машинным маслом и им. Так, как пахнет только он.

Слёз не было. Была пустота — глухая, холодная, как то море, в которое он упал.

Она открыла ящик стола. Там лежали: запасная рубашка, бритва, старая книжка стихов Пастернака — и конверт.

Конверт был надписан её именем: «Лизе». Она вскрыла его дрожащими пальцами.

«Лиза.

Если ты читаешь это письмо — значит, меня нет. Или я не смог вернуться. Прости. Я хотел сказать тебе много всего, но не успел. Ты появилась в моей жизни, когда я уже почти перестал верить в хорошее. Война ломает людей, но ты меня починила — одним своим существованием.

Я помню твой смех. Твои руки, когда ты перевязывала раненых. Твои глаза, когда ты смотрела на рассвет. Ты — самое красивое, что я видел в этой жизни.

Береги себя. Живи. Если сможешь — уезжай из Анапы. А если нет — знай, что я всегда буду с тобой. В каждом рассвете. В каждом вздохе моря.

Я люблю тебя. Прости, что не сказал раньше.

Твой Никита».

Лиза свернула письмо, прижала к груди и заплакала — навзрыд, как ребёнок, потерявшийся в толпе. Слёзы текли по щекам, капали на бумагу, расплывая чернила. Но она не могла остановиться.

Где-то над землянкой гудели самолёты — наши. А ей казалось, что это шумит море.

Она не помнила, как вернулась домой. Тётя Клава всплескивала руками, поила её валерьянкой, укладывала в постель. А Лиза лежала, глядя в потолок, и думала.

«Он не мёртв. Я чувствую это. Он жив. Где-то. И я найду его».