Сергей Чувашов – Моя Анапа. 1941 год. Война и любовь (страница 3)

— Вот. Говорил, найдём вам объектив. — Он развернул тряпицу — в ней лежал старый, но целый объектив «Индустар-22», чуть потёртый, но без трещин. — С разбитого «ФЭДа» сняли, у нашего фотографа. Сказал, что к вашей камере подойдёт. Не знаю, правда или нет.

Лиза взяла объектив — и на глазах у неё выступили слёзы. Она не плакала, когда падали бомбы. Когда перевязывала раненых. Когда думала, что он не вернётся. А сейчас — расплакалась.

— Никита... Спасибо...

— Не за что, — он смутился, отвернулся. — Вы же сказали, что хотите снимать. А без объектива — никак.

Она вытерла слёзы рукавом, улыбнулась сквозь них:

— Я теперь ваш должник.

— Тогда, — он помедлил, — тогда приходите завтра на рассвете. На пирс. Я покажу вам место, откуда лучше всего снимать восход. Если, конечно, не будет вылета.

— Приду, — пообещала она.

Они вышли из землянки. Ночь опустилась на аэродром — тёплая, южная, с миллионами звёзд. Никита проводил Лизу до КПП. Шли молча, и это молчание было уютным, как старый плед.

У калитки он остановился.

— Лиза... — начал он, и в голосе его появилась та особенная хрипотца, от которой у неё подкашивались колени. — Я не умею говорить красиво. Не поэт. Я лётчик. Но сегодня, в бою, я думал о вас. И это помогло мне вернуться.

Она подняла на него глаза. В темноте его лицо было едва различимо, но она чувствовала его взгляд — тёплый, живой, настоящий.

— Я тоже о вас думала, — призналась она шёпотом. — Всё время.

Он шагнул к ней — ближе, ещё ближе. Его рука легла ей на плечо — осторожно, будто она была хрупкой статуэткой.

— Я не хочу, чтобы между нами были слова, — сказал он. — Только дело. Я буду беречь вас. Обещаю.

— А я буду ждать, — ответила она. — Всегда.

Она не знала, что судьба уже готовила им испытания — долгие месяцы разлуки, оккупацию, партизанские тропы и потери. Но в эту минуту, под звёздами над аэродромом, они были только вдвоём — и война казалась далёкой, как гром за горизонтом.

Никита наклонился и поцеловал её — легко, почти невесомо, в уголок губ. А потом отступил, улыбнулся — той мальчишеской улыбкой, которую она уже успела полюбить.

— До рассвета, Лиза.

— До рассвета.

Она пошла обратно в город, сжимая в руке драгоценный объектив. А в небе над Анапой загорались первые звёзды — и они обещали, что завтра будет новый день.

Глава 4. Рассвет на двоих

Она почти не спала эту ночь. Лежала на кровати, сжимая в руках объектив — холодный металл казался тёплым, будто хранил тепло его ладоней. За окном тихо шуршали листья алычи, где-то лаяла собака, и сердце отсчитывало минуты до рассвета.

Тётя Клава встала затемно — возилась на кухне, грела молоко. Услышав, что Лиза ворочается, заглянула в комнату:

— Не спится, Лизонька?

— Не спится, — призналась та.

— И не надо. — Старушка вздохнула, перекрестилась на тёмный угол. — Молодость — она одна. А война... Бог даст, переживём. Ты иди, милая. Делай, что велит сердце.

Лиза оделась наощупь — платье, кофта, косынка. Надела на шею отремонтированный «ФЭД» с новым объективом. Нащупала в кармане запасную плёнку — последнюю, что осталась.

Город спал тяжёлым сном — без снов, без света, без надежды. Лиза шла по пустынным улицам, и шаги её гулко отдавались от стен. Воздух был влажным, пахло морем и гарью — запах войны, который теперь въелся в Анапу навсегда.

Пирс — то, что от него осталось после бомбёжки — высился тёмным скелетом на фоне светлеющего неба. Никита уже был там. Сидел на краю, свесив ноги, и смотрел на горизонт. В руке — самокрутка, огонёк тлеет в предутренней мгле.

— Я думала, вы не придёте, — сказала Лиза, подходя.

— Я думал, вы не придёте, — ответил он, не оборачиваясь. — Но вы пришли. И я рад.

Она села рядом. Доски пирса были влажными от росы, но она не чувствовала холода. Море дышало ровно — волны набегали на берег, шелестели галькой, и этот звук успокаивал.

— Смотрите, — Никита показал рукой вперёд. — Сейчас начнётся.

Небо на востоке начало светлеть — сначала робко, серовато-жемчужным, потом добавились розовые полосы, словно кто-то невидимый проводил кистью по горизонту. Облака — низкие, тяжёлые — подсветились изнутри золотом.

Лиза подняла фотоаппарат. Щелчок — и первый кадр нового дня остался на плёнке: море, небо, и его профиль на фоне рассвета.

— Вы меня сняли? — спросил он, чуть улыбнувшись.

— Вас, — кивнула она. — Теперь никто не засветит плёнку. Обещаю.

— Хорошо. — Он повернулся к ней. — Тогда давайте я вас сниму.

— Вы не умеете, — усмехнулась Лиза.

— Научусь. Для вас.

Она протянула ему аппарат, показала, куда смотреть, как наводить резкость. Он слушал внимательно, как слушают лекцию перед сложным заданием. А потом поднял камеру, прицелился — и щёлкнул.

— Как я выгляжу? — спросила она.

— Прекрасно, — ответил он просто. — Как рассвет.

Они помолчали. Солнце показалось из-за горизонта — сначала краешек, потом половина диска, потом весь шар, ослепительно оранжевый, заливающий мир тёплым светом.

— Красиво, — прошептала Лиза.

— Да, — согласился он. — А знаете, что самое страшное? Что я могу привыкнуть к войне. К взрывам, к трупам, к крови. Но к такому — к рассветам, к вам — привыкнуть нельзя. Это всегда будет поражать.

Она посмотрела на него, и в груди разлилось тепло. Никита смотрел на море, и лицо его было спокойным — впервые за эти дни.

— Никита, — позвала она.

— М?

— Я хочу запомнить этот момент. Навсегда.

— Запомните. — Он взял её руку в свою. — Я тоже запомню. Если со мной что-то случится, знайте: последнее, что я увижу — это рассвет в Анапе. И вас.

— Не говорите так, — она сжала его пальцы. — Вы вернётесь с каждого вылета. Я буду ждать.

— Я знаю. — Он поднёс её руку к губам и поцеловал — нежно, почти благоговейно. — Я знаю, Лиза.

Они просидели на пирсе до того момента, когда солнце поднялось высоко и день стал обычным военным днём. Где-то загудели моторы — аэродром просыпался.

— Мне пора, — сказал Никита, вставая. — Развод эскадрильи через час.

— Я провожу, — вызвалась Лиза.

— Нет. — Он остановил её мягким жестом. — Идите в госпиталь. Там вы нужнее. А я вечером... если будет возможность... приду.

— Я буду ждать.

Они расстались у поворота на набережную. Никита пошёл к аэродрому, Лиза — в госпиталь. Она обернулась через несколько шагов — и увидела, что он тоже обернулся. Он помахал рукой. Она помахала в ответ.

И разошлись.

День в госпитале выдался тяжёлым. Привезли раненых из-под Аккермана — шестнадцать человек, несколько тяжёлых. Лиза работала, не разгибая спины: меняла повязки, держала инструменты, успокаивала тех, кто бредил. Руки её были в крови, платье пропахло йодом.

Она думала о нём. О его глазах. О том, как он поцеловал её руку. О том, что вечером увидит его снова.

Но вечером пришла другая весть.

В госпиталь вбежал связной — запыхавшийся, с полевым планшетом в руках: