Сергей Чувашов – Клинок Восходящего Солнца. Героическое фэнтези (страница 5)

Когда всё было кончено, и калеки, поддерживая друг друга, побрели прочь от дороги, уходя в чащу, Серен отвернулась и её вырвало. Она стояла, согнувшись, опираясь руками о колени, и её трясло.

Дариус молча поднёс ей свою флягу с водой. Она отпила, сполоснула рот.

– Ты доволен? – хрипло спросила она, не глядя на него.

– Нет, – честно ответил он. – Это был плохой компромисс. Половина из них умрёт от ран или голода через неделю. Остальные озлобятся ещё больше. Но… это был твой выбор. И он лучше, чем твоё первоначальное решение. Хотя бы потому, что ты его приняла, видя всю цену.

– Я ненавижу это, – прошептала она, и в её голосе звучала беспомощность. – Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня это сделать. И ненавижу себя за то, что согласилась.

– Добро пожаловать в реальную войну, – сказал он, и в его голосе не было ни капли торжества. Была лишь усталая горечь, знакомая ему, но откровенная для неё. – Здесь нет правильных решений. Есть только выбор между разными видами зла. И ты сегодня сделала свой первый по-настоящему взрослый выбор.

Он повернулся, чтобы идти к коням.

– Дариус.

Он остановился.

– Ты бы действительно их убил? Всех?

Он обернулся и посмотрел на неё. Его глаза были пусты.

– Без колебаний. Потому что я видел, что бывает, когда таких отпускают. А ты теперь тоже это увидела. Просто с другой стороны.

Они двинулись дальше по горной тропе. Молча. Но тишина между ними снова изменилась. В ней теперь не было жара спора. В ней была тяжесть общего греха, разделённой жестокости и страшного понимания, что дорога вперёд будет вымощена именно такими решениями. И с каждым шагом прежний, чёрно-белый мир Серен Светоносной растворялся в тревожных, кроваво-серых тонах.

Глава 8: Ночь у костра

Они разбили лагерь в глубокой лесной лощине, где свет костра не был виден с тропы. Дариус выбрал место с профессиональной безошибочностью: прикрытое с трех сторон скальными выступами, с единственным узким подходом, который легко контролировать. Молчаливый ритуал устроения на ночь был отработан до автоматизма: Серен рассёдлывала и кормила коней, Дариус раскладывал лагерь и добывал огонь. Они почти не смотрели друг на друга.

Вечер был холодным, и пламя костра, пожирающее сыроватые ветки, казалось единственным источником тепла в темноте. Серен сидела на своем плаще, согнув колени, и смотрела на огонь, словно пыталась выжечь им из памяти картину сегодняшнего дня – дрожащие руки, острый клинок, запах горелой плоти. Она механически жевала походный хлеб, не ощущая его вкуса.

Дариус, сидевший по другую сторону костра, точил один из своих кинжалов о небольшой точильный брусок. Ритмичный, скребущий звук был единственным, что нарушало тишину.

– Почему? – наконец проговорила Серен. Голос ее был тихим и хрипловатым от усталости.

Звук точения прекратился.

– Почему что? – так же тихо спросил Дариус, не поднимая головы.

– Почему ты согласился на это? На этот… компромисс. Ты же считал его ошибочным. Ты мог просто настоять на своем и убить их. Я… я не смогла бы тебя остановить.

Он на мгновение задумался, снова водя клинком по бруску.

– Потому что ты приняла решение. Не под влиянием эмоций, а взвесив последствия. Пусть и выбрав то, что я считаю худшим вариантом. – Он наконец поднял на нее взгляд, и в свете огня его глаза казались темными углями. – Если я начну оспаривать каждый твой приказ, когда он мне не нравится, мы далеко не уедем. Или уедем в разных направлениях.

– Это все? Чистая прагматика? – в ее голосе прозвучала горечь.

– Не совсем. – Он отложил в сторону клинок и брусок. – Я видел, что это стоило тебе. По-настоящему. Не каждый способен на такое. Даже если это глупость.

Она усмехнулась беззвучно, без радости.

– Ты называешь сострадание глупостью?

– Я называю глупостью веру в то, что мир можно исправить одним лишь состраданием. Но отрицать его силу – тоже глупо. Я это видел. В той деревне.

Он добавил в костёр несколько сухих веток, и пламя взметнулось вверх, осветив их лица.

– Расскажи, – внезапно сказал он. – Почему ты вообще стала… этим. Паладином в сияющих доспехах. Рыцарем богини, которая посылает видения.

Вопрос был прямым, почти грубым, но в нем не было насмешки. Было любопытство.

Серен долго молчала, глядя на языки пламени.

– Мою деревню сожгли, – наконец начала она, и слова полились ровно, как будто она рассказывала о чем-то далёком, случившемся не с ней. – Не демоны. Не армии тьмы. Разбойники. Похлеще тех, что сегодня. Отец пытался защитить амбар с зерном. Они убили его. Мать… мать спрятала меня в колодце. А сама побежала отвлекать их. Чтобы они искали не меня, а ее. Я слышала ее крики. Целую ночь.

Она замолчала, сглатывая ком в горле. Дариус не перебивал.

– Утром пришел отряд Ордена Солнца. Они выгнали разбойников и нашли меня. Старый паладин, мой будущий магистр… он достал меня из этого колодца. Я была вся в тине, в слезах, ничего не понимала. А он взял меня на руки и сказал: «Тьма забрала у тебя семью. Но свет даст тебе новый дом и смысл. Хочешь научиться защищать других, чтобы с ними не случалось такого?». Я тогда даже не поняла всех слов. Но в его глазах… в них не было жалости. Была уверенность. Твёрдая, как скала. И я просто кивнула.

– И ты поверила, – тихо произнес Дариус.

– Я не просто поверила. Я ухватилась за это. За этот смысл, за этот свет. Это стало всем. – Она посмотрела на него через костёр. – Поэтому, когда я вижу таких… как сегодня… я не могу не думать: а что, если среди них есть тот, кого еще можно вернуть? Кто просто сбился с пути от голода и страха? Кто, получив шанс…

– …снова возьмётся за нож, но уже левой рукой, – закончил он ее мысль, но уже без прежней резкости. Просто как констатацию. – Я понимаю. Я просто не верю в это. Потому что я был на другой стороне этого колодца.

Теперь она посмотрела на него с немым вопросом.

Он тяжело вздохнул, как будто собираясь сделать что-то неприятное, но необходимое.

– Мои родители не погибли. Они просто… избавились от обузы. Я был пятым ребёнком в семье крепостного угольщика. Лишний рот в голодную зиму. Меня бросили на обочине дороги у города, когда мне было лет шесть. Не в колодец, а на помойку. – Он говорил ровно, бесстрастно, словно пересказывая чужую историю. – Выживал как мог. Подбирал объедки. Воровал. В восемь лет попал в шайку карманников. Старик-ворюга научил меня ремеслу. Говорил, что у меня ловкие руки и глаза, которые видят, когда человек отвлекается. Он был ко мне… неплох. Не бил лишний раз. Кормил. А взамен требовал работать.

– И ты стал вором, – тихо сказала Серен.

– Я стал выживать. Воровство было инструментом. Потом, когда подрос, инструменты сменились. Шантаж. Взлом. Устрашение. А потом и убийство. – Он посмотрел на свои руки, крепкие, с тонкими шрамами на костяшках пальцев. – Первый раз меня наняли убрать сборщика налогов, который слишком усердствовал с поборами с нашего квартала. Я даже не особо задумывался. Это была работа. Опасная, но хорошо оплачиваемая. А потом пошло-поехало. Я был инструментом в руках тех, у кого были деньги. И я был хорош в этом. Потому что я не испытывал ненужных эмоций. Потому что для меня все это было просто продолжением борьбы за кусок хлеба. Только правила стали сложнее, а ставки – выше.

– А потом тебя поймали, – предположила Серен.

– Королевская гвардия. Не сразу. Через годы. И мне предложили сделку. Как ты знаешь. Свобода в обмен на службу. – Он горько усмехнулся. – Вот и вся история. Никакого призвания. Никакого высшего смысла. Просто цепь сделок и выбор наименьшего из зол. Из помойки – в воровскую шайку. Из шайки – в наёмные убийцы. Из убийц – в спутники светлой паладинши. Забавная карьера.

Они замолчали. Треск костра и далёкий вой ветра в скалах были единственными звуками.

– Ты ненавидишь их? – спросила Серен. – Своих родителей?

Дариус пожал плечами.

– Ненавидеть – бесполезная трата сил. Они были продуктом своей жизни. Голод, нищета, отчаяние. Они сделали то, что делали многие. Я их даже не помню толком. Старик-вор был мне больше отцом, чем тот, кто меня зачал. Он хотя бы научил меня чему-то полезному. Как выживать.

– Но ты же выжил. И ты мог… мог выбрать другой путь позже.

– Какой? – в его голосе впервые прозвучала лёгкая, но горькая искренность. – Прийти в храм и покаяться? Меня бы выгнали плетьми. Или сдать себя властям раньше? Меня бы повесили. Мир, в котором ты вырос, Светоносная, с его богами, орденами и честью – он существует поверх другого мира. Моего мира. Мира теней, сделок и грязных улиц. И эти миры почти не пересекаются. До тех пор, пока не случается такая беда, как Моргрим. Тогда вдруг оказывается, что навыки моего мира становятся нужны вашему. И вас это бесит. И бесило меня.

Серен смотрела на него, и впервые она видела не циника, не холодного убийцу, а человека. Искалеченного обстоятельствами, согнутого, но не сломленного. Жестокого не от природы, а от необходимости.

– Меня не бесит твоя эффективность, – честно сказала она. – Меня бесит твоё… безразличие. К жизни. К боли.

– Безразличие – это щит, – просто ответил он. – Если ты начнёшь чувствовать боль каждого, кого видишь, ты сойдёшь с ума на второй день. Я научился это отключать. Чтобы функционировать. Возможно, это делает меня монстром в твоих глазах. Но это позволило мне выжить там, где такие, как ты, не продержались бы и часа.