Сергей Чувашов – Атлас приливов. Анапа 1926 (страница 7)

— Почему?

— Меня перехватили. Двое. Не местные. Сказали, что от Глинского. Забрали записку. А мне сказали, что, если хоть слово кому — найдут в сетях с проломленной головой. — Он провёл рукой по лицу. — Я испугался. У меня тогда семья была, маленькие дети… Я молчал. А наутро узнал, что Павел Николаевич пропал, Арсений ранен… И я понял, что из-за того, что я струсил, всё пошло прахом.

В его голосе была горечь, копившаяся годами.

— А что было в записке? Вы не знали?

— Нет. Но Вера Павловна, когда передавала, сказала одно слово: «Берегите Сашу». Я думал, это про кого-то из тех, кого они прятали. А потом… потом уже после всего, я слышал шёпот, что у Веры Павловны… мог быть ребёнок. Тайно. От доктора Савельева, её мужа. Он погиб раньше, в девятнадцатом. Если ребёнок был, его надо было прятать от Глинского вдвойне. — Он посмотрел на Лику. — Может, «Саша» — это и есть тот ребёнок.

Новая тайна. Ребёнок Веры. Возможно, живой свидетель, наследник. Если Глинский узнал о нём тогда, из записки… это объясняло бы его ярость и желание замести все следы. Ребёнок — это не только свидетель, но и символ, вокруг которого могли объединиться те, кто остался верен памяти родителей.

— И что… что с этим ребёнком? Куда он мог деться?

Фёдор пожал плечами.

— Кто знает. Могли увезти, спрятать в детдом под чужим именем… или… — он замолчал. — В колонии, где ты сейчас. Там много детей без родителей. Доктор Николай, он добрый. Он мог взять такого, чтобы спасти.

Мысль ударила, как обухом. Настя? Девочка с взрослыми глазами, которая сказала, что мама «уехала надолго»? Или кто-то другой? В колонии было три десятка детей.

— Вам нужно вернуться, — прервал её размышления Фёдор. — И передай Арсёше… пусть он знает, что старые сети ещё целы. И что я… что я готов помочь. Чем смогу. Теперь у меня нечего бояться. Дети выросли, разъехались. Пора долги отдавать.

Он сунул ей в руку маленький, заточённый в дерево рыболовный крючок.

— Это наш знак. Если будет нужна помощь — кинь этот крючок в щель под крыльцом докторского дома. Я узнаю.

Лика крепко сжала крючок в ладони, поблагодарила и, оглядевшись, выскользнула из хаты. Обратная дорога казалась ей вдвое длиннее. Каждый шорох, каждый встречный взгляд заставлял вздрагивать. Она думала о Саше. О ребёнке, ставшем разменной монетой в чужой игре. И о том, что этот ребёнок мог быть сейчас совсем рядом.

Вернувшись в колонию как раз перед ужином, она увидела, что Николай Игнатьевич уже вернулся. Их взгляды встретились — он вопросительно поднял бровь. Она едва заметно кивнула: да, всё в порядке.

Вечером, когда дети уснули, она прокралась в его кабинет и тихо рассказала о встрече с Фёдором, об украденной записке, о возможном ребёнке Веры. Доктор слушал, бледнея. Когда она закончила, он опустился в кресло, снял очки.

— Ребёнок… — прошептал он. — Да, были слухи. Вера скрывала беременность. Боялась, что это сделает её уязвимой. Роды были… тайными. Помогали мы с акушеркой, которая уже умерла. Девочка. Родилась в конце лета 1919-го. Мы окрестили её Александрой — Сашей. Потом… потом Вера прятала её у дальних родственников мужа в станице. После гибели Савельева и начала всей этой истории с беженцами, Вера забрала девочку и привезла сюда, на виллу. Но когда Глинский начал охоту, ей пришлось… отдать ребёнка. Чтобы спасти.

— Кому? — едва выдохнула Лика.

— Бездетной семье рыбаков в соседней бухте. Они уехали почти сразу. Я не знал, куда именно. Думал, навсегда. Но если Фёдор прав, и Глинский узнал о ребёнке из записки… — Он вскочил. — Боже мой. Он мог их найти. Или… или он уже нашёл. И использует как приманку или как рычаг давления.

Ледяной ужас сковал Лику. Если Глинский держал где-то Сашу, дочь Веры, то у него была абсолютная власть над Арсением. Дядя ничего не сделает, если племянница в заложниках.

— Нам нужно найти её, — сказала Лика. — Доктор, вы должны вспомнить всё. Имена, приметы, куда они могли податься.

— Я попробую, — пообещал он, но в его голосе слышалась безнадёжность. — Но прошло семь лет. След остыл.

В ту ночь Лика снова не сомкнула глаз. Она лежала и смотрела в потолок, перебирая в уме лица детей из колонии. Настя… тёмные глаза, светлые волосы. Вера на фотографии была светловолосой. Возможно… но нет, Насте восемь, а Саше должно быть около семи. Не совпадает.

Утром, во время завтрака, она наблюдала за детьми с новым, пристальным вниманием. Мальчик с упрямым подбородком, похожий на Арсения? Девочка с ямочками на щеках, как на миниатюре в медальоне? Все казались и похожими, и нет.

После завтрака к ней подошла Настя и, ничего не говоря, положила в ладонь маленький, плоский камушек, отполированный морем до зеркального блеска.

— Это чтобы вам не было грустно, — серьёзно сказала она и убежала.

Лика сжала камень в кулаке, и внезапное, острое чувство ответственности за всех этих детей пронзило её. Она не могла позволить Глинскому разрушить и этот хрупкий мир.

В полдень, когда солнце стояло в зените, а колония погрузилась в послеобеденную тишину, она вышла в сад под предлогом проветриться. И почти сразу увидела его. На скамейке у дальнего забора, в тени акации, сидел Арсений.

Он был в той же рабочей рубахе, лицо осунулось ещё больше, под глазами — тёмные круги. Но увидев её, он улыбнулся — короткой, усталой, но настоящей улыбкой. Она подошла, села рядом, не глядя на него, чтобы не привлекать внимания.

— Как ты проник? — прошептала она.

— Через дыру в заборе со стороны огорода. Знаю все ходы. — Он помолчал. — Фёдор нашёл меня. Рассказал. Про записку. Про… ребёнка.

— Ты знал?

— Подозревал. Вера писала мне туманные намёки в последних письмах. Но я не был уверен. А теперь… теперь я уверен. И знаю, что Глинский об этом знает. Это меняет всё.

— Что ты собираешься делать?

— То, что должен был сделать давно. Не прятаться. А нападать. — Его голос стал твёрдым, каким она ещё не слышала. — У меня есть план. Но для него мне нужен доступ к архивным документам окружного исполкома за 1920-1921 годы. Особенно — к финансовым отчётам особого отдела. Там должна быть ахиллесова пята Глинского — деньги, которые он присвоил. Если мы найдём доказательства, мы сможем шантажировать его его же оружием. Или передать куда следует.

— Но как туда попасть? Это же режимный объект.

— Через человека. Есть одна машинистка… Мария Семёновна. Она работала там ещё при Глинском. Ненавидит его. Боится. Но если правильно подойти… Я не могу. Меня знают в лицо. А ты… ты новая. Ты можешь под видом журналистки, пишущей о работе советских учреждений в восстановительный период…

Он изложил план быстро, чётко. Лика слушала, и её охватывало странное чувство — смесь страха и азарта. Они перестали быть охотником и добычей, свидетелем и хранителем. Они стали союзниками. Партнёрами.

— Хорошо, — сказала она. — Я сделаю это.

— Завтра, в обеденный перерыв. Я дам тебе адрес и пароль. — Он встал. — А теперь мне нужно уходить. Будь осторожна. И… спасибо.

Он взял её руку — быстро, почти неловко — и сжал её. Его пальцы были тёплыми и шершавыми. Потом отпустил и, не оглядываясь, зашагал к зарослям малины, где, видимо, была та самая дыра в заборе.

Лика осталась сидеть, глядя ему вслед, чувствуя на своей ладони тепло его прикосновения. Ветер донёс с моря запах водорослей и свободы. Они затеяли опасную игру. Но впервые за все эти дни она чувствовала не парализующий страх, а ясную, холодную решимость. И что-то ещё, тёплое и трепетное, что начинало биться в такт с мигающим вдали огнём маяка. Что-то, ради чего стоило рискнуть всем.

Глава 6. Бумажный след

Утро понедельника встретило Анапу свежим бризом и криками чаек. Лика, надев своё самое строгое платье — тёмно-синее, почти черное, с белым воротничком, — и собрав волосы в тугой узел, выглядела как примерная советская служащая. В кармане лежала записка от Арсения с адресом и паролем: «Мария Семёновна. Улица Горького, 17, кв. 4. Скажите: «Привезла гостинец от тёти Кати из Геленджика». Она вас узнает».

Выйти из колонии оказалось проще, чем она ожидала. Николай Игнатьевич дал ей официальную справку, что санитарка Белова направляется в город за медикаментами. У ворот сторож лишь кивнул, привыкший к подобным отлучкам персонала.

Улица Горького оказалась тихой, застроенной невысокими домами с палисадниками. Квартира 4 была на первом этаже. Лика постучала. Дверь открыла пожилая женщина в тщательно заштопанном, но чистеньком платье и с очками на кончике носа. Её лицо было изрезано морщинами, но глаза — острые и умные.

— Я к Марии Семёновне. Привезла гостинец от тёти Кати из Геленджика.

Женщина мгновенно насторожилась. Она быстро огляделась по сторонам, потом отступила, пропуская Лику внутрь.

Комнатка была крошечной, но идеально чистой. На столе под кружевной салфеткой стоял самовар, на стенах висели вышивки и единственная фотография — молодой мужчина в солдатской форме.

— Садитесь, — тихо сказала Мария Семёновна. — Арсений предупредил. Говорите, что нужно.

Лика, опуская детали, объяснила: ей нужен доступ к архивным документам особого отдела за 1920-1921 годы, особенно к финансовым отчётам. Женщина слушала, не перебивая, лишь пальцы её, лежавшие на коленях, слегка подрагивали.

— Это опасно, — наконец произнесла она. — Очень. Архив теперь под замком. Ключ у заведующего, Ивана Петровича. Он… он человек Глинского. По крайней мере, боится его как огня.