Сергей Чувашов – Атлас приливов. Анапа 1926 (страница 6)

Ночью, при свете коптилки (электричество в колонии выключали в десять), Лика погрузилась в расшифровку врачебного почерка. Сухие строчки: «К.Д., 12 лет. Дистрофия, педикулёз. Поступил с матерью, беженцы из Екатеринодара…», «Женщина, 25-30 лет, огнестрельное ранение плеча. Без документов. Доставлена ночью, представилась «Верой от Арсения»…» Лика замерла. Это была она. Та самая Вера. Запись от 14 октября 1920 года. Ранение. Значит, после засады она была жива и смогла добраться сюда! Лика лихорадочно пролистала дальше. Следующая запись о «Вере» датирована 20 октября: «Состояние удовлетворительное. Рана чистая. Просит не сообщать о себе брату (А.В.), опасается за его безопасность. Говорит о готовящемся обмене. Просила передать записку П.Н. через рыбака Фёдора.»

Потом — пустота. Больше записей о Вере нет. Что случилось между 20 октября и роковой встречей у генуэзской башни? Куда делась записка? Кто такой рыбак Фёдор?

Лика делала выписки, мозг работал с лихорадочной скоростью. Она вышла из-за стола, подошла к окну. Ночь была ясной, туман полностью рассеялся. Маяк мигал ровно. И вдруг она увидела нечто, отчего кровь застыла в жилах.

Внизу, у самого забора колонии, в тени огромного кипариса, стояла фигура. Высокая, в тёмном пальто и шляпе. Он не двигался, просто стоял и смотрел на освещённые окна второго этажа, где был кабинет доктора. Его лицо было в тени, но осанка, силуэт — это был тот самый человек в котелке. Глинский. Или его человек.

Он знал. Или догадывался. Он вычислил, что она может быть здесь.

Лика отпрянула от окна, прижавшись спиной к стене. Сердце бешено колотилось. Он ещё не решался войти на охраняемую территорию детского учреждения. Но давление могло усилиться. У него могли быть «свои» люди и здесь.

Тихо, стараясь не шуметь, она спрятала дневник доктора и свои записи под матрас, погасила свет и легла в кровать, не раздеваясь. Глаза в темноте были широко открыты.

Она думала о Насте, о её матери, «уехавшей надолго». Думала о Вере, чья судьба оборвалась здесь, в этих стенах. Думала о деде, шагнувшем в ночь, чтобы спасти других. Думала об Арсении, который водил по ложным следам человека, способного на всё.

Забор был ненадёжной защитой. Детская колония не была крепостью. Глинский ждал. И она поняла, что больше не может просто ждать и прятаться. Нужно было действовать. Первым.

Её пальцы нащупали в темноте переплёт книги Тургенева. Правда была внутри. И она становилась единственным оружием в войне, которая только начиналась. Войне за память. И за жизнь.

Глава 5. Рыбак и тени

Утро после бессонной ночи было ясным и обманчиво спокойным. Лика, выполняя свои новые обязанности, механически раздавала в столовой тёплую манную кашу, но мысли её были там, за окном, где в тени кипариса уже никого не было. Глинский ушёл, но ощущение его присутствия витало в воздухе, как запах грозы перед дождём.

Во время перерыва она нашла Николая Игнатьевича в его кабинете. Он стоял у окна, напряжённо всматриваясь в даль.

— Вы видели? — спросила она без предисловий.

— Видел, — кивнул доктор, не оборачиваясь. — Он проверяет периметр. Ищет слабые места. Пока не решился на большее. Но его терпение небесконечно.

— В вашем дневнике… я нашла запись о Вере. И о рыбаке Фёдоре. Он мог бы что-то знать?

Доктор обернулся, и в его глазах мелькнула надежда, смешанная с опасением.

— Фёдор… Да, старый рыбак. Он возил Павла и Арсения на своей лодке, передавал записки. Честный, как морская соль. Но после всего… после исчезновения Павла он замкнулся. Боится. Говорит, что за ним тоже следили. Он живёт на самом краю посёлка, у Сухого лимана. Добраться до него незаметно — задача не из лёгких.

— А если попробовать? Через вас?

— Я не могу уйти из колонии надолго. Меня сразу заметят. А ваше отсутствие вызовет ещё больше вопросов. — Он задумался. — Но есть один день… завтра. Воскресенье. После обеда у меня обычно нет приёма. Я могу сказать, что еду в город за медикаментами. А вы… вам нужно будет придумать убедительную причину, чтобы отлучиться на пару часов. И быть невероятно осторожной.

План был рискованным, но других вариантов не было. Лика весь день прожила в нервном напряжении, стараясь не выдать своих мыслей. Она играла с детьми, помогала перевязывать ссадины, и всё время ловила на себе чей-то пристальный взгляд. То ли это ей мерещилось, то ли в колонии действительно был чужой. Воспитательница Марфа, суровая женщина с бегающими глазками? Или новый дворник, который слишком часто появлялся под окнами её комнаты?

Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая море в медные тона, произошло нечто неожиданное. К воротам колонии подошла маленькая, щуплая девочка лет девяти — не из их воспитанников. Она что-то спросила у сторожа, и тот, кивнув, указал ей на Лику. Девочка подбежала, протянула смятый бумажный треугольник.

— Дядя Арсёша просил передать. Только никому не показывать.

Сердце Лики ёкнуло. Она сунула записку в карман халата, улыбнулась девочке и дала ей яблоко из своей порции. Та, счастливая, убежала.

В уединении своей комнаты Лика развернула клочок бумаги. Почерк был неровным, писали, видимо, левой рукой: «Всё спокойно. Не волнуйся. Рыжий кот на птичьем рынке знает, где искать старые сети. Будь осторожна как никогда. А.»

Код. Явный код. «Рыжий кот» — возможно, сам Фёдор (рыжий? кот — ловец рыбы?). «Птичий рынок» — место в городе, где торговали живностью. «Старые сети» — намёк на прошлое, на связи. Арсений давал ей направление и предупреждал. Значит, он знал о её планах или просто предполагал, что она будет действовать. И он нашёл способ связаться.

Эта маленькая записка, пахнущая красками и табаком, придала ей сил. Она не одна. Он думал о ней.

На следующее утро, в воскресенье, Лика под предлогом сильной головной боли (в чём не было неправды) попросила у Марфы разрешения прогуляться на свежем воздухе — якобы в пределах парка. Суровая воспитательница буркнула что-то невразумительное, но не стала препятствовать. Выйдя из ворот, Лика быстро свернула в первую же попавшуюся узкую улочку, ведущую вниз, к морю. На ней было простенькое ситцевое платье и платок, скрывавший характерную причёску. Она старалась идти не спеша, как местная жительница, идущая по своим делам.

Птичий рынок оказался шумным, пёстрым местом на окраине города. Здесь торговали не только курами и гусями, но и кроликами, козами, щенками. Воздух гудел от голосов, смешался запах сена, навоза и пыли. Лика, растерянно озираясь, искала «рыжего кота». И вдруг увидела. У самого дальнего ряда, прислонившись к телеге, стоял высокий, жилистый старик в выгоревшей до рыжевы рубахе и просмоленных штанах. Его лицо, обветренное и морщинистое, как старая кора, было безразличным, но глаза, маленькие и острые, как у чайки, внимательно скользили по толпе. Рядом на земле сидел огромный рыжий кот, невозмутимо умывавший лапу.

Лика, сделав глубокий вдох, подошла.

— Извините… вы не подскажете, где тут можно купить старые сети? Для… для ремонта.

Старик медленно перевёл на неё свой птичий взгляд. Он молча смотрел на неё несколько секунд, будто сличая с каким-то внутренним образом.

— Старые сети только у Фёдора, на Сухом лимане, — наконец произнёс он хриплым, пропитанным солью и ветром голосом. — Но он их не продаёт. Только меняет. На новости.

— Какие новости?

— Про старую лодку. Про ту, что потерялась в двадцатом году и никак не может причалить.

Лика поняла, что говорит правильно.

— Я слышала, что её ищут. И что на ней мог быть ценный груз.

Глаза старика сузились ещё больше. Он кивнул почти незаметно.

— Иди вдоль берега лимана. К последней хате, где чайки гнездятся на крыше. Стучи в дверь три раза, потом два. Скажешь, что от Арсёша с маяка. Больше ни слова на улице.

Он отвернулся, делая вид, что проверяет упряжь у своей лошади. Разговор был окончен.

Дорога к Сухому лиману заняла ещё полчаса быстрой ходьбы. Это было заброшенное, безлюдное место. Вода в лимане была неподвижной и тёмной, берега поросли колючим кустарником. Последняя хата действительно была самой крайней — маленькая, покосившаяся, крытая камышом, на котором десятки чаек устроили шумную колонию.

Лика, оглянувшись по сторонам, постучала: три раза, потом два. Долго ничего не происходило. Потом дверь приоткрылась на цепочку, и в щель блеснул настороженный глаз.

— Кого надо?

— От Арсёши с маяка, — прошептала Лика.

Цепочка с лязгом упала, дверь открылась. Внутри было темно и пахло рыбой, дымом и старостью. Фёдор — а это, несомненно, был он — оказался невысоким, коренастым человеком с лицом, вырезанным из дуба, и руками, покрытыми шрамами и татуировками от старых уколов рыболовными крючками. Он молча пропустил её внутрь, быстро выглянул на улицу и закрыл дверь.

— Говори, — коротко бросил он, не предлагая сесть. — Мало времени. У меня тоже могут быть гости.

Лика, стараясь быть максимально краткой, изложила суть: кто она, что ищет, что нашла в дневнике доктора про записку, которую Вера просила передать через Фёдора её деду.

Старик слушал, не двигаясь, только его глаза становились всё мрачнее.

— Записку… да, была, — наконец сказал он. — От Веры Павловны. Маленькая, свёрнутая в трубочку. Я должен был отдать Павлу Николаевичу на их встрече у башни. Но… я не успел.