Сергей Чувашов – Атлас приливов. Анапа 1926 (страница 8)
— Но вы же работали там машинисткой. У вас должны остаться какие-то копии, черновики? Хотя бы номера дел, описи?
Мария Семёновна задумалась. Потом встала, подошла к старому комоду, выдвинула нижний ящик. Под стопкой белья лежала папка из плотного картона. Она достала её, смахнула невидимую пыль.
— Когда Глинский уезжал в 21-м, он приказал уничтожить все черновики и копии. Я… я не смогла. Это была история. Люди, судьбы. Я прятала по листочку. Потом собрала. — Она открыла папку. Внутри лежали аккуратно подшитые листки с машинописным текстом, некоторые — с пометками от руки. — Здесь не всё. Только то, что казалось важным. Приказы о расходах, списки конфискованного имущества, ведомости на выдачу денег агентам. И одно дело… дело на Павла Орлова. Оно было заведено Глинским за день до его исчезновения. По обвинению в растрате.
Лика с замиранием сердца взяла папку. Она начала листать. Сухой канцелярский язык, штампы, печати. Но между строк проступала чудовищная картина: суммы, выделенные на «оперативные нужды», которые в несколько раз превышали реальные расходы; списки конфискованного имущества (драгоценности, иконы, мебель), которое исчезало бесследно; донесения агентов с явно вымышленными фамилиями.
— Вот, — Мария Семёновна ткнула пальцем в одну из ведомостей. — Выдача агенту «Сокол» пятидесяти тысяч рублей на «вербовку информационной сети». Подпись — Глинский. А вот здесь, через неделю, — она перевернула страницу, — рапорт о провале сети и гибели агента «Сокол». Деньги списаны. Но я помню этого «Сокола». Молодой парень, комсомолец. Он действительно погиб. Но не при вербовке. Его нашли в порту с проломленной головой. Говорили, ограбили. А деньги… деньги, я подозреваю, осели тут.
Она указала на другую строку — перевод на личный счёт в московском банке на имя некоего Сергея М. Глинского.
— Это алиби, — прошептала Лика. — Он создавал видимость работы, а сам выкачивал деньги. И когда дед начал копать…
— Он решил убрать его. Но Орлов был умнее. Он собрал свой компромат. И Глинский, чтобы опередить его, завёл это дело о растрате. Доказательств не было, но для ареста и давления хватило бы.
Лика продолжала листать. И вдруг её взгляд упал на знакомое имя в списке конфискованного имущества: «Вилла «Вера», владелец — вдова доктора Савельева В.П. Конфисковано по постановлению особого отдела от 15.10.1920. Оценена в 75 000 руб. Передано в распоряжение отдела».
«15 октября» — за несколько дней до засады и исчезновения Веры. Глинский конфисковал её дом, пока она ещё была жива. Он заранее делил шкуру неубитого медведя.
— Мне нужно скопировать эти страницы, — сказала Лика. — Хотя бы ключевые.
— Нет времени, — покачала головой Мария Семёновна. — Берите папку. Я не смогу хранить её дальше. Я… я уезжаю к сестре в Ставрополь. Уже билет взяла. Слишком много страху натерпелась. Только обещайте… обещайте, что это послужит делу. Чтобы такие, как он, не оставались безнаказанными.
Лика посмотрела в её уставшие, но полные решимости глаза.
— Обещаю.
Она спрятала папку в свою холщовую сумку, под слои ткани и покупок из аптеки (она всё-таки купила бинты и йод для отвода глаз). Прощаясь, Мария Семёновна крепко сжала её руку.
— Удачи вам, голубушка. И скажите Арсению… что мы не зря верили.
Обратный путь был наполнен тревогой. Каждый прохожий казался возможным агентом Глинского. Она шла не прямым маршрутом, а петляла по узким улочкам, заходила в магазины, теряясь в толпе.
И всё же, когда она уже подходила к колонии, её настигло неприятное ощущение — чувство слежки. Обернувшись, она никого подозрительного не увидела. Но это ничего не значило.
В колонии её встретил взволнованный Николай Игнатьевич.
— Где ты была? Тут спрашивали.
— Кто?
— Из исполкома. Два человека. Проверяли документы на персонал. Особенно интересовались новыми. Я показал твою справку, они что-то записали. Сказали, будут уточнять в Ростове. Это они, Лика. Глинский начинает официальную проверку. Он ищет тебя.
Холодок страха пробежал по спине. У них было мало времени.
— Я нашла кое-что, — она показала на сумку. — Доказательства. Но их нужно обобщить, составить связное досье.
— Делай это сегодня. Ночью. А я попробую связаться с одним человеком в краевом комитете. Старый товарищ. Чистый. Если предъявить ему факты…
Они договорились встретиться поздно вечером, после отбоя. Лика ушла в свою комнату, заперлась и разложила документы на столе. Работа закипела. Она выписывала даты, суммы, имена, сопоставляла факты. Картина вырисовывалась чёткая и ужасающая: Глинский за два года работы в Анапе присвоил не менее полумиллиона рублей по тогдашнему курсу — огромные деньги. И для прикрытия использовал мнимые операции, фиктивных агентов, а реальных людей отправлял на смерть или объявлял врагами.
Среди бумаг она нашла и тот самый донос на Павла Орлова — бредовый, составленный на основании показаний «анонимного свидетеля». И резолюцию Глинского: «Завести дело. Установить слежку.»
Она писала, забыв о времени, пока за окном не стемнело и не замигал огонёк маяка. И вдруг — тихий стук в окно. Тот же ритм: три раза, потом два.
Арсений. Он сидел на корточках под окном, его лицо было напряжённым.
— Открой. Быстро.
Она открыла окно. Он перелез через подоконник, оказался в комнате. Он был бледен, дышал часто.
— Всё кончено. Они пришли ко мне. Сегодня вечером. Трое. С ордером на обыск. Искали «крамольную литературу и ценности, нажитые преступным путём». Обыскали весь дом. К счастью, я успел перепрятать оставшуюся часть архива в другом месте. Но они забрали все мои картины. Все. Даже незаконченные. Сказали — «для экспертизы». Это предлог. Глинский хочет меня раздавить морально. А завтра… завтра, я думаю, придут за мной.
— Зачем ты тогда пришёл сюда? Тебя могли увидеть!
— Чтобы предупредить тебя. И чтобы отдать вот это. — Он сунул ей в руки маленький, плоский футляр от красного дерева. — Это последнее. Письмо Веры, которое она написала мне перед… перед последним заданием. И её обручальное кольцо. Если со мной что-то случится, ты должна найти Сашу. И отдать ей это. Как память о матери.
Лика сжала футляр. Сердце рвалось на части.
— Ничего не случится. У нас есть доказательства. Досье на Глинского. Мы можем бороться.
— Досье? — в его глазах вспыхнула надежда. — Покажи.
Она показала ему свои наброски, выписки из папки Марии Семёновны. Арсений читал быстро, жадно, и по мере чтения его лицо оживало.
— Это… это больше, чем я надеялся. Это пушка. Но её нужно зарядить и выстрелить вовремя. Если Глинский успеет меня арестовать и объявить сумасшедшим, никто не станет слушать его «бредни». Нам нужно действовать завтра же. С утра.
— Как?
— У Николая Игнатьевича есть связи в краевом комитете. Нужно, чтобы он отправил телеграмму с просьбой о срочной встрече и приложил копии ключевых документов. Оригиналы мы спрячем. А я… я пойду в исполком сам. Вызову Глинского на разговор. При всех. Буду говорить громко, чтобы слышали. Обвиню его в коррупции и убийствах. Это отвлечёт внимание, создаст шум. И даст вам время для манёвра.
— Это самоубийство! — прошептала Лика.
— Это тактика, — он попытался улыбнуться. — У меня есть козырь. Я знаю, где он хранит свои главные сокровища. Не деньги — документы. Компромат на своих же начальников, который он собирал все эти годы для своей защиты. Если я намекну, что знаю это место, он не решится меня просто убить. Он будет пытаться договориться. И это даст нам время.
Он посмотрел на неё. И в его взгляде была не только решимость, но и что-то нежное, бережное.
— Ты должна уехать. Как только досье будет передано. Уехать и не оглядываться.
— Нет, — твёрдо сказала Лика. — Я остаюсь. Я начала это дело. И я его закончу. Вместе с тобой.
Он хотел возразить, но слова застряли у него в горле. Вместо этого он взял её лицо в свои ладони — осторожно, как драгоценность. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми.
— Лика… — прошептал он. — Ты не знаешь, как ты изменила всё. За эти несколько дней. Я шесть лет был тенью. А ты вернула меня к жизни. Даже если всё это закончится плохо… спасибо.
И он поцеловал её. Мягко, почти несмело, как будто боялся расплескать то хрупкое, что возникло между ними. Это был поцелуй, полный горечи, страха и надежды. Поцелуй прощания и обещания одновременно.
Когда он отпустил её, в его глазах стояли слёзы.
— До завтра, — сказал он. — На рассвете.
И так же бесшумно, как появился, исчез в ночи.
Лика стояла посреди комнаты, касаясь пальцами губ, где ещё оставалось тепло его прикосновения. За окном мигал маяк. Ночь была короткой. Утром начиналась война.
Она спрятала футляр с письмом и кольцом в самую глубь своей сумки, вместе с папкой Марии Семёновны. Потом села за стол и с новым рвением принялась за досье. Теперь она писала не только ради правды о деде. Она писала ради человека, который стал ей дороже самой жизни. Ради его сестры, пропавшей без вести. Ради девочки Саши, чья судьба была неизвестна. Ради всех, кого сломала машина лжи и страха.
Рассвет застал её за столом. Последняя точка была поставлена. Досье лежало перед ней — тридцать страниц убористого текста, с датами, фактами, цифрами. Оружие было готово.
Она встала, подошла к окну. На востоке, над тёмным силуэтом гор, разливалась розовая полоса. Новый день наступал. День, который должен был всё решить.