Сергей Чувашов – Атлас приливов. Анапа 1926 (страница 9)
Где-то там, в городе, Арсений готовился к своему отчаянному шагу. Николай Игнатьевич, наверное, уже писал телеграмму. А Глинский… Глинский строил свои последние козни.
Лика выпрямила спину. Страх отступил, уступив место спокойной, холодной решимости. Она не была больше той московской журналисткой, что приехала искать призраки прошлого. Она стала частью этой истории. Частью этой земли. Частью борьбы.
Она посмотрела на море, начинавшее сереть в утреннем свете. Оно было спокойным. Но она знала — под этой гладью могут скрываться самые страшные бури. И она была готова встретить их лицом к лицу. Вместе с ним.
Глава 7. Утро перед бурей
Рассвет разгорался медленно, словно нехотя. Лика, так и не сомкнувшая глаз, услышала первые звуки просыпающейся колонии: скрип колодца, голоса дежурных санитарок, далёкий лай собак. Она умылась ледяной водой, стараясь смыть с лица печать бессонной ночи, и аккуратно, с почти ритуальной тщательностью, упаковала досье. Три копии: одна — для телеграммы в краевой комитет (сжатый, на пяти листах), вторая — полный комплект для Николая Игнатьевича, третья — крошечная, на тонкой папиросной бумаге, для тайника. Оригиналы папки Марии Семёновны и письмо Веры она зашила в подкладку своей сумки.
В шесть утра она уже стояла в кабинете Николая Игнатьевича. Доктор выглядел ещё более осунувшимся, но собранным.
— Телеграмма готова, — сказал он, протягивая ей листок. — Кодированная. «По вопросу срочного лечения редкого кожного заболевания требуется консультация профессора Сидорова. Высылаю историю болезни. Прибытие ожидаю к вечеру». Адрес — личный, доверенный. Сидоров — это мой старый товарищ, теперь зампред краевого комитета. Он поймёт. Я уже отправил нарочного на телеграф. Он должен вернуться к девяти с подтверждением отправки.
— А Арсений? — спросила Лика, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Я посылал человека к маяку на рассвете. Дом пуст. Но на столе лежала записка: «Ушёл раньше. Не ищите. Выполняю план. А.В.».
Значит, он уже в городе. Возможно, уже в здании исполкома. Сердце Лики сжалось от тревоги.
— Что мне делать? — спросила она.
— Ждать. И быть готовой ко всему. Если Арсений спровоцирует скандал, Глинский может в ярости бросить все силы на поиск источника информации. Тебя здесь могут найти. Нужно сменить локацию.
— Куда?
— Есть одно место. Часовня на старом кладбище. Заброшенная. Там когда-то прятали людей. Ключ хранится у могилы с ангелом без крыла. Я тебе покажу на плане. Ты проберёшься туда после завтрака, под видом сбора лекарственных трав за территорией. Возьмёшь с собой досье и будешь ждать моего сигнала. Если всё будет хорошо, я пришлю за тобой кого-нибудь из проверенных. Если нет… — он замолчал. — Если к полудню от меня не будет вестей, бери лодку, что привязана у старого причала под обрывом, и плыви на восток, к устью реки. Там спросишь рыбаков Фому. Скажешь пароль: «Сеть порвалась на левом крыле». Он поможет.
Лика кивнула, глотая комок в горле. План был отчаянным, но другого выбора не было.
— А дети? Настя?
— Дети под защитой персонала. Глинский не посмеет тронуть детское учреждение открыто. Слишком много шума. А Насте… я сегодня утром нашёл в архиве одну старую фотографию. — Он достал из стола пожелтевший снимок. На нём была Вера, совсем молоденькая, с младенцем на руках. На обороте почерком доктора Савельева: «Вера и Александра. 25 августа 1919 г.»
— Это она?
— Возможно. Но сейчас это не главное. Главное — выжить. Чтобы было кому всё это рассказать.
Он обнял её на прощание, быстро, по-отцовски. И Лика, к своему удивлению, почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. За эти несколько дней этот суровый, уставший человек стал ей ближе и роднее многих.
Завтрак прошёл в нервной, звенящей тишине. Лика ела, не чувствуя вкуса, и всё время ловила на себе взгляд Марфы. Та смотрела на неё как-то особенно пристально. Неужели догадалась? Или уже получила указания?
Сразу после завтрака Лика, взяв корзинку для трав, вышла за ворота. Она шла не спеша, делая вид, что срывает по пути ромашку и зверобой, но сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Кладбище было в пятнадцати минутах ходьбы, на холме, поросшем кипарисами.
Место было безлюдным и тихим. Старые, покосившиеся кресты, склепы с облупившейся штукатуркой, тяжёлый запах полыни и хвои. Ангел без крыла нашёлся быстро — маленькая, изъеденная временем статуя на детской могильнице. Под её основанием, в нише, лежал ржавый ключ.
Часовня, крошечная, из дикого камня, пряталась в самой глубине кладбища. Дверь скрипнула, впустив её в полумрак, пропахший сыростью и ладаном. Лика заперлась изнутри, прислонилась к прохладной стене и попыталась отдышаться. Здесь, в этой каменной утробе, было почти безопасно. Почти.
Она достала досье, ещё раз перечитала ключевые моменты. Время тянулось невыносимо медленно. Каждая минута была наполнена вопросом: что сейчас происходит в городе? Где Арсений? Жив ли?
А в это время в здании окружного исполкома царило утреннее спокойствие. Арсений Волков вошёл в него ровно в восемь утра, когда начался приём. Он был одет в свой единственный приличный костюм — поношенный, но чистый. Лицо его было бледным, но абсолютно спокойным. Он прошёл прямо в приёмную председателя, минуя секретаря.
— Мне нужно видеть товарища Глинского. Срочно. По личному делу.
Секретарша, молоденькая девушка с бантиком в волосах, испуганно посмотрела на него.
— У Сергея Мироновича совещание. Без записи…
— Скажите ему, — перебил её Арсений, и его голос прозвучал так, что девушка вздрогнула, — что пришёл Волков. По делу о вилле «Вера» и пропавших деньгах. Он примет.
Девушка, побледнев, юркнула в кабинет. Через минуту она вышла и кивнула.
— Проходите.
Кабинет Глинского был просторным, с большим окном на море. За массивным столом сидел тот самый человек в очках, которого Лика видела на фотографии и в тени кипариса. Он постарел, обрюзг, но глаза за стёклами очков остались прежними — холодными, проницательными, как у змеи.
— Волков, — произнёс он без приветствия. — Сколько лет. Думал, ты уже совсем спятил в своём маяке. Что принёс? Новые картины-страшилки?
— Я принёс память, Сергей Миронович, — тихо, но отчётливо сказал Арсений. — Память о 1920 годе. О Павле Орлове. О Вере Волковой. О конфискованных деньгах и несуществующих агентах.
В кабинете повисла тишина. Глинский не моргнул.
— Бред сумасшедшего. Тебя давно пора лечить.
— Возможно. Но прежде, чем меня заберут в психушку, я хочу, чтобы об этом бреде узнали все сотрудники исполкома. И краевой комитет. И московские газеты. У меня есть друзья, Сергей Миронович. Не такие влиятельные, как ты, но очень… упрямые. И у меня есть кое-что. Место, где хранятся не только мои воспоминания, но и кое-какие бумаги. Очень интересные бумаги.
Глинский медленно встал. Он подошёл к окну, глядя на море, словно ища в нём ответа.
— Шантаж? — спросил он без эмоций.
— Информация к размышлению. Я предлагаю сделку. Ты закрываешь все дела, заведённые на меня и на… на тех, кто связан со мной. Гарантируешь безопасность. И возвращаешь картины. А я забываю дорогу в этот кабинет и молчу о том, что знаю.
— А если я откажусь?
— Тогда сегодня же полный комплект документов, подтверждающих твои махинации, упадёт на стол человеку, который тебя не боится. И твоя карьера, Сергей Миронович, закончится. Если не жизнь.
Глинский обернулся. На его лице играла странная, почти восхищённая улыбка.
— Храбро. Глупо, но храбро. Ты думаешь, я не готовился к такому? Что я шесть лет сидел сложа руки? У меня есть на тебя досье, Волков. О том, как ты помогал бежать врагам революции. О том, как твоя сестра сотрудничала с белогвардейскими элементами. И о том, как ты, желая замести следы, убил комиссара Орлова и скрыл его тело. Свидетели есть. Доказательства — будут.
Арсений почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он ожидал угроз, но не такого циничного, тотального подлога.
— Это ложь.
— Правда — это то, во что поверят, — холодно сказал Глинский. — А поверят в то, что подтверждено документами и показаниями. Ты одинок, Волков. Сумасшедший, озлобленный на весь мир художник. Кто за тебя заступится? Девчонка-москвичка, которую я уже почти держу? Доктор-старик, которого снимут с работы за халатность? — Он с наслаждением наблюдал за тем, как рушится уверенность Арсения. — Вот моё предложение. Ты отдаёшь мне ВСЁ, что у тебя есть. Все бумаги, все копии. И называешь имя того, кто тебе помогает. Тогда, возможно, я разрешу тебе доживать свой век в твоём маяке. И не трону ту… Лику, кажется? Орлову. Она ведь внучка? Символично. Могла бы разделить судьбу деда.
Ярость, чёрная и слепая, хлынула в Арсения. Он сделал шаг вперёд, сжав кулаки. Но дверь кабинета тут же открылась, и вошли двое крепких мужчин в форме — очевидно, личная охрана Глинского.
— Успокойся, художник, — мягко сказал Глинский. — Ты же не хочешь скандала прямо сейчас. Подумай над моим предложением. До вечера. Мои люди будут ждать тебя у дома. Принёс всё — живёшь дальше. Нет… — он развёл руками. — Буду скучать по твоим картинам. Особенно по тем, что про бурю.
Арсения вывели из кабинета почти насильно. Он шёл по коридору, не видя ничего перед собой. План провалился. Глинский был на шаг впереди. Он знал про Лику. И угрожал ей.