Сергей Чувашов – Атлас приливов. Анапа 1926 (страница 5)

Лику остановил у ворот сурового вида мужчина в косоворотке, явно сторож или комендант.

— Кого надо?

— Меня прислали к доктору Николаю Игнатьевичу, — сказала Лика, стараясь звучать уверенно. — От Арсения.

Имя подействовало. Сторож нахмурился, оценивающе оглядел её с головы до ног, потом кивнул.

— Проходи. Кабинет на втором этаже, в бывшей библиотеке. Только тише — у нас режим.

Внутри пахло карболкой, кашей и мокрыми полотенцами. По коридорам сноровисто сновали санитарки в белых халатах. Мимо пробежала вереница ребятишек лет семи-десяти, загорелых, с коротко остриженными головами, на ходу застёгивая ситцевые рубашки. Их радостный гомон был таким естественным и живым на фоне той смертельной игры, в которую оказалась втянута Лика.

Кабинет доктора оказался просторной комнатой с потолками, расписанными под звёздное небо. Книжные шкафы до потолка были забиты медицинскими фолиантами, на столе в беспорядке лежали стетоскоп, кипа бумаг и стеклянная банка с чем-то похожим на морских ежей. У окна, спиной к двери, стоял мужчина в белом халате. Он был высок и сухопар, с седой, коротко подстриженной щёткой волос.

— Доктор Николай Игнатьевич? — тихо спросила Лика.

Мужчина обернулся. У него было худое, интеллигентное лицо с умными, уставшими глазами за круглыми очками в стальной оправе. Взгляд его был проницательным и, как показалось Лике, настороженным.

— Я. А вы кто будете?

— Меня зовут Лика Орлова. Меня… прислал Арсений Волков. Сказал, что вы поможете.

Имя «Орлова» заставило доктора вздрогнуть почти так же, как вчера — Арсения. Он быстро перевёл взгляд на дверь, убедился, что она закрыта, и сделал шаг вперёд.

— Орлова? Павел Николаевич вам… кто?

— Внучка.

Доктор медленно выдохнул. Он снял очки, протёр их платком, снова надел.

— Так, — произнёс он тихо. — Значит, колесо повернулось. Садитесь, голубушка. Рассказывайте. И говорите тише.

Лика вкратце, опуская детали, изложила суть: дневник, поиски, встречи с Арсением, архив, преследование Глинского. Николай Игнатьевич слушал, не перебивая, лишь иногда по его лицу пробегала тень боли или гнева. Когда она закончила, он подошёл к шкафу, достал графин с водой и налил два стакана. Руки у него слегка дрожали.

— Арсений прав. Вам нельзя было оставаться в городе. Глинский… он паук. У него сеть повсюду. Осведомители, мелкие чиновники, бывшие солдаты, которым он сделал «одолжение». Он не мог не узнать о приезде москвички, интересующейся историей. — Он отпил воды. — А то, что вы пошли прямо к Волкову… это была смелость, граничащая с безумием. К счастью, пока живым.

— Вы знали моего деда? И Веру?

— Знал, — поправил он, и голос его дрогнул. — И Павла Николаевича, и Веру. Это были… лучшие люди. Идеалисты в самое неидеальное время. Я был просто врачом. Лечил детей, старался не лезть в политику. Но их кружок… он был другим. Они не болтали о высоком — они действовали. Спасали людей. А я… я лечил тех, кого они приводили: раненых, больных, истощённых. Моя вилла стала лазаретом. А потом… потом всё рухнуло.

Он помолчал, глядя в окно, где туман начинал редеть, открывая лоскутки ярко-синего моря.

— Глинский подобрался к ним вплотную. Он был опасен не тупой жестокостью, а холодным, расчётливым умом. Он понимал, что сеть Павла и Веры — это готовый компромат на него самого. Он ведь не просто злоупотреблял — он продавал места в эвакуационных списках, конфисковывал имущество «врагов» в свой карман. Павел собрал на него досье. И Глинский решил уничтожить не только досье, но и всех, кто его составлял. Засада у горного перевала… это его работа. Он специально дал уйти конвою, чтобы потом устроить бойню и списать всё на «зелёных» бандитов.

— А Вера? — прошептала Лика.

— Её взяли живой, — твёрдо сказал доктор. — Я уверен. У Глинского был свой план. Он хотел сломить её, заставить дать показания против всех остальных, чтобы легализовать свои преступления как «борьбу с контрреволюционным заговором». Павел пошёл на обмен. Глинский согласился, потому что это был идеальный шанс разом покончить со всеми. Но Павел был умнее. Он предусмотрел ловушку и сам подготовил свою. У него был козырь — те самые признания Глинского. Он надеялся, что страх перед разоблачением заставит того отступить. Не заставил. — Доктор горько усмехнулся. — Глинский решил рискнуть. Он верил, что сможет всё найти и уничтожить. И почти преуспел. Павел исчез. Арсений был ранен и сломлен. Архив считался утерянным. А Вера… о Вере больше никто не слышал.

— Но теперь Глинский вернулся. И он знает, что архив не утерян. Что Арсений его хранит.

— Да. И теперь вы в центре этого урагана. — Доктор посмотрел на неё прямо. — Вам нужно исчезнуть. Настояще. Не просто уехать в Геленджик, а раствориться. У меня есть… возможности. Можно устроить вас сюда, в колонию. Временно. Санитаркой. Под другим именем. Дети, режим, замкнутая территория — здесь вы будете в относительной безопасности. А я попробую связаться с кое-кем… с людьми, которые могут знать что-то о судьбе Павла. И Веры.

Лика почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от предчувствия.

— Какие люди?

— Те, кого спасли ваши дед и Арсений. Они разбросаны по всему побережью. Молчат. Боятся. Но если узнать, что внучка Павла в опасности… некоторые, возможно, решатся заговорить. — Он встал. — Решайте. Сейчас. Вариантов немного.

Лика взглянула на свою сумку, где лежала книга с письмами. Она привезла сюда не только свою жизнь, но и надежду на правду. Уезжать, прятаться, бросать Арсения одного с Глинским?

— А что с Арсением? Он в опасности.

— Арсений — выносливый, как старый корень, — сказал доктор, но в его глазах мелькнула тревога. — Он прожил с этим шесть лет. У него свои способы. Но ваше присутствие рядом делает его уязвимым. Вы — слабое место. Разъединившись, вы дадите ему возможность манёвра. И себе — шанс выжить.

Логика была железной. И беспощадной.

— Хорошо, — тихо сказала Лика. — Я остаюсь.

— Умное решение. Теперь слушайте. Ваше новое имя — Лидия Николаевна Белова, фельдшерица из Ростова, направленная сюда на практику. Заблудилась в тумане, потеряла документы, временно устраиваюсь на работу. Я всё оформлю. Вы будете помогать в процедурном кабинете и присматривать за младшей группой после обеда. Жить будете здесь же, в комнате при кабинете. Выход за территорию — только с моего разрешения. Понятно?

Лика кивнула. Её мир за сутки сузился до размеров санаторного корпуса, а она сама превращалась в другого человека. Это было страшно. И неизбежно.

Перевоплощение заняло несколько часов. Форменное платье санитарки, белый халат, тугой пучок волос под марлевой косынкой. Николай Игнатьевич представил её персоналу как временную замену заболевшей сотруднице. Коллектив, занятый хлопотами, принял её без особых вопросов.

Первый день прошёл в тумане новой реальности. Процедурный кабинет, запах спирта, детские слёзы от уколов, раздача рыбьего жира, бесконечная стерилизация инструментов. Физическая усталость была благом — она не оставляла сил на панику. Лишь вечером, оставшись одна в маленькой комнатке с койкой и табуреткой, она достала книгу. Не стала вынимать письма — просто держала её в руках, как талисман.

За окном горели огни маяка. Где-то там был Арсений. Что он делает? Жив ли? Чувство вины грызло её. Она принесла с собой бурю.

На второй день, во время послеобеденного отдыха младшей группы, она сидела на веранде, наблюдая, как дети под присмотром воспитательницы лепят из глины. К ней подошла девочка лет восьми, с огромными, слишком взрослыми глазами.

— Тётя Лида, а вы почему всё на море смотрите?

— Оно красивое, — улыбнулась Лика.

— Моя мама тоже любила на море смотреть, — серьёзно сказала девочка. — Она говорила, что по нему можно уплыть в гости к солнцу.

— А где твоя мама теперь?

Девочка пожала плечами.

— Уехала. Надолго. Я живу тут. Меня зовут Настя.

Лика погладила её по стриженой голове, и сердце сжалось от внезапной нежности и боли. Сколько таких Насть, разлучённых с семьями войной и революцией, находили приют здесь, на бывшей вилле «Вера»? Ирония судьбы: место, где когда-то спасали беглецов, теперь спасало их детей.

Вечером Николай Игнатьевич вызвал её к себе.

— Есть кое-какие вести, — сказал он, когда дверь закрылась. — Осторожные. От Арсения. Он жив. Дал знать через рыбака. Глинский усилил наблюдение, но пока не решается на открытый штурм. Боится скандала. Ищет архив. Арсений играет с ним, делает вид, что что-то прячет в разных местах города, водит по ложным следам. Это рискованная игра, но она оттягивает время.

— А что нам делать?

— Ждать. И копать. — Доктор достал из стола старую, потрёпанную записную книжку в кожаном переплёте. — Это дневник моей работы. 1919-1922 годы. Там есть имена, даты, диагнозы. И кое-какие… пометки на полях. О тех, кого я лечил. Возможно, там есть ключ к тому, кто мог предать тогда, в двадцатом. Кто был осведомителем Глинского. Если мы найдём этого человека, мы сможем понять, как действует Глинский сейчас. И, может быть, найти его слабое место.

Он протянул книжку. Лика взяла её как нечто сакральное.

— Почему вы мне доверяете? — спросила она.

— Потому что вы — плоть от плоти Павла Николаевича, — просто ответил доктор. — И потому что в ваших глазах та же решимость, что была у него. Только будьте осторожны. Не делайте заметок в этом экземпляре. Переписывайте в отдельную тетрадь только нужное. И сжигайте черновики.