Сергей Чувашов – Атлас приливов. Анапа 1926 (страница 4)

— Кто это? — прошептала Лика.

— Вера, — ответил Арсений, и его голос дрогнул. — Моя сестра. Вера Волкова. Или, как её называли в ваших документах, — жена доктора Савельева.

Лика вспомнила слова библиотекарши: «Вилла «Вера». Дом доктора Савельева». Кружок.

— Что с ней случилось?

Арсений взял медальон, с трудом открыл его дрожащими пальцами. Внутри, под стеклом, была миниатюра — тот же портрет Веры, написанный акварелью.

— Осенью 1920 года было неспокойно. Фронт приближался, потом откатывался. В городе царила паника, слухи, доносы. Ваш дед, Павел Николаевич, как уполномоченный по беженцам, столкнулся с чудовищной машиной бюрократии и жестокости. Людей отправляли обратно, в зону боевых действий, по формальным признакам. Или расстреливали как шпионов. Он… он пытался спасать. Выдавал фальшивые документы, справки, помогал людям бежать. У него была своя «контора» — несколько проверенных людей. Я, как художник, мог свободно перемещаться, делать зарисовки «для будущих картин». Я был курьером. Передавал информацию, документы. А Вера… Вера была душой нашего кружка. Её дом, вилла, стал перевалочным пунктом. Там прятали людей на день-два, кормили, переодевали.

Он замолчал, глотая воздух, будто давно не говорил так много.

— А Глинский? — спросила Лика.

— Глинский был из особого отдела. Умный, хладнокровный, амбициозный. Он что-то заподозрил. Начал расследование. Он вызывал на допросы, вербовал осведомителей. Он выходил на след. И тогда… тогда было принято решение. Большой конвой с беженцами должен был уйти в горы, к зелёным. Безопасный маршрут проложил ваш дед. Проводником была Вера. Она знала те тропы как свои пять пальцев. Но кто-то… кто-то выдал. — Голос Арсения сорвался. — Конвой попал в засаду. Была перестрелка. Большинство погибло. Вера… её тело так и не нашли. Считали погибшей. Но Павел Николаевич был уверен, что её взяли живой. Что Глинский взял её как заложницу, как козырную карту. Потому что она знала слишком много. Имена, явки, всю сеть.

Лика чувствовала, как холодеют её пальцы.

— И что же? Что сделал дед?

— Он пошёл на сделку, — Арсений закрыл глаза. — Он предложил Глинскому всё. Все списки, все доказательства его, Глинского, махинаций и злоупотреблений, которые мы успели собрать. В обмен на Веру и гарантии безопасности для оставшихся. Встреча была назначена. На ней присутствовали только они трое: Павел, Глинский и я как свидетель. Место встречи — старая генуэзская башня за городом. Но… это была ловушка. Глинский пришёл не один. Были его люди. Он хотел забрать компромат и никого не отпускать. Началась драка. Стреляли. Мне… мне прострелили руку. — Он инстинктивно погладил больную кисть. — Павлу удалось вырваться. Он крикнул мне, чтобы я бежал, что он отвлечёт их. И… и он исчез. В ту ночь. Навсегда. А Глинский, чтобы замести следы, объявил его дезертиром, сбежавшим с казёнными деньгами. И мне пришлось молчать. Молчать, чтобы не добили меня. И… и чтобы не добили её, если она всё ещё жива.

Тишина повисла между ними, густая, как смола. Лика смотрела на фотографию улыбающейся Веры, на медальон, и её мир переворачивался. Её дед был не беглецом, а героем, попавшим в ловушку. И он, возможно, погиб, спасая других.

— А «истина»? — наконец спросила она.

— Истина — это всё это, — Арсений махнул рукой на свёрток. — Письма Павла с описанием схем, подлинные списки спасённых, копии приказов Глинского, наши показания. И главное — признание самого Глинского, которое Павел успел записать на клочке бумаги в ту ночь, перед самой встречей. Он успел сунуть его мне. Это была наша страховка. Глинский знал, что если с нами что-то случится, эти бумаги всплывут. Поэтому он не тронул меня тогда окончательно. И, видимо, всё эти годы ждал, наблюдал, искал этот архив. А теперь вы приехали. И он понял — тишине конец.

Лика взглянула на свёрток как на живую, дышащую сущность. В нём была правда о деде. И смертельная опасность.

— Что мы будем делать? — спросила она, и в её голосе прозвучала твёрдость, которой она сама от себя не ожидала. Теперь это было не только её дело. Это было их дело.

Арсений внимательно посмотрел на неё. В его взгляде, сквозь усталость, мелькнула искра чего-то похожего на уважение.

— Для начала — не хоронить это обратно, — сказал он. — Глинский теперь знает, что я что-то делаю в саду ночью. Он может нагрянуть с обыском. Надо разделить архив. Часть — вам. Часть — мне. Спрятать в разных местах. И… — он замолчал, прислушиваясь. Издалека, со стороны тропы, донёсся отдалённый, но недвусмысленный звук — лай собаки. Не радостный, а тревожный, предупреждающий.

— Вам пора, — резко сказал Арсений, гася лампу. — Берите это. — Он сунул ей в руки часть писем и фотографию Веры. — Спрячьте как можно лучше. И не возвращайтесь сюда, пока я не дам знак. Завтра, на рынке, в полдень, у лавки с пряностями. Если увижу вас — кивну. Если нет… значит, что-то случилось.

— А вы?

— Я прожил с этим шесть лет, — он попытался улыбнуться, и получилось страшновато. — Проживу ещё одну ночь. Теперь бегите. Не по тропе. Через виноградники вниз, к морю, и вдоль берега.

Он мягко, но настойчиво подтолкнул её в сторону чёрного провала между кустами. Лай становился всё ближе. Лика, прижав драгоценные бумаги к груди, кивнула и, не сказав больше ни слова, нырнула в темноту.

Бежать через ночной виноградник было страшно. Колючие лозы цеплялись за платье, под ногами хрустели камни. Она спотыкалась, падала, поднималась и бежала снова, пока наконец не почувствовала под ногами влажный песок, а в лицо не ударил солёный ветер с моря. Она остановилась, чтобы перевести дух, оглядываясь. На вершине мыса маяк мигал своим равнодушным ритмом. В доме Арсения по-прежнему было темно и тихо.

Она пошла вдоль кромки прибоя, холодная вода омывала её босые ноги (она где-то потеряла туфли). В руках она сжимала не просто бумаги. Она сжимала правду. И ответственность. И страх.

Когда она, промокшая и дрожащая, подкралась к дому тёти Маши, в её окне горел свет. Хозяйка, видимо, волновалась. Лика, крадучись, зашла через сад, в свою комнату. Она заперла дверь, включила свет и только тогда позволила себе выдохнуть.

Спрятать бумаги было негде. В комнате — лишь кровать, стул, комод. Она осмотрела подоконник — непрочно. Платье? Слишком опасно. И тогда её взгляд упал на книгу, которую она привезла с собой — толстый том Тургенева. Она быстро вырвала несколько десятков страниц из середины, аккуратно вложила туда письма и фотографию, а затем крепко перетянула книгу бечёвкой. Получился невзрачный, плотный кирпич. Она положила его на полку рядом с другими книгами — самая лучшая маскировка.

Только закончив, она услышала осторожный стук в окно. Сердце упало. Но это была не тётя Маша. За стеклом, прижав палец к губам, стоял Арсений. Его лицо было бледным, в глазах — тревога.

Она распахнула окно.

— Что случилось?

— Они были, — прошептал он, едва шевеля губами. — Два человека. С собакой. Обыскали сад, колодец. Ушли ни с чем. Но они теперь знают, что я что-то искал или прятал. За мной и за этим домом будут следить в оба. Вам нельзя здесь оставаться.

— Куда же мне деться?

Арсений на мгновение задумался.

— Вилла «Вера». Детская колония. Там есть врач, старый знакомый… Николай Игнатьевич. Он был другом Савельева. Он поможет. Скажите, что от Арсения. Завтра, с утра, будьте там. Я… я попробую отвлечь их внимание. И Лика… — он впервые назвал её по имени, и это прозвучало неожиданно тепло. — Берегите книгу.

Не дожидаясь ответа, он растворился в ночи так же бесшумно, как и появился.

Лика закрыла окно, прислонилась лбом к прохладному стеклу. За окном была тихая, прекрасная, обманчивая ночь. А в её руках, в спрятанных между страниц классика, лежало прошлое, которое могло убить. И человек, который стал не просто «хранителем», а союзником. И, возможно, единственной нитью, связывающей её с дедом и с этой землёй, которая внезапно перестала быть просто точкой на карте, а стала частью её собственной истории.

Глава 4. Приют в колонии «Рассвет»

Утро пришло с густым туманом. Он стлался с моря, заволакивая кипарисовые аллеи и белые стены санаториев молочно-белой дымкой. Лика, уложив в простую холщовую сумку самое необходимое и заветный том Тургенева, вышла из дома тёти Маши до того, как хозяйка проснулась. На столе она оставила записку и деньги за неделю вперёд: «Уехала к знакомым в Геленджик, спасибо за гостеприимство». Ложный след был необходим.

Дорога к вилле «Вера» вела вверх, на высокий обрывистый берег, заросший колючим держидеревом и можжевельником. Туман скрадывал звуки, делая мир призрачным и беззвучным. Лика шла быстро, оглядываясь. Ей чудились шаги за спиной, но всякий раз, обернувшись, она видела лишь клубящиеся белые струи.

Вилла «Вера», несмотря на новое название «Колония здоровья «Рассвет» для ослабленных детей», всё ещё сохраняла следы былого изящества. Это было двухэтажное здание в мавританском стиле, с ажурными балконами, стрельчатыми окнами и высокой башенкой-бельведером, откуда, должно быть, открывался вид на всё побережье. Сейчас на фасаде висели строгие плакаты: «Чистота — залог здоровья!», «Солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья!». Из открытых окон доносились детские голоса, смех, а где-то внутри кто-то неумело наигрывал на пианино гаммы.