Сергей Чувашов – Атлас приливов. Анапа 1926 (страница 3)

— Орлов… — проговорил он, растягивая слово. — Московский комиссар с мягкими руками. Так. А вам он кто?

— Родственник, — честно сказала Лика, чувствуя, что этому человеку врать бесполезно.

— Родственник… — Семёныч хмыкнул. — Ну что ж. Родственная любовь — штука сильная. Только память, дитё, — он ткнул толстым пальцем себе в висок, — штука ненадёжная. А вот стекло — оно помнит всё. Жди.

Он тяжело поднялся, подошёл к бесконечным полкам, уставленным деревянными ящиками, и начал что-то бормотать себе под нос, перебирая их. Лика стояла, затаив дыхание. Воздух в мастерской казался густым от времени.

— Вот! — наконец провозгласил он, снимая один ящик. — Осень двадцатого. Групповой снимок. В день открытия той самой выставки.

Он положил перед ней на стол большую стеклянную пластину. Лика наклонилась. На негативе, в перевёрнутых светлых и тёмных тонах, она увидела группу людей в помещении, украшенном картинами. Узнавала стиль — это были те самые светлые, мирные марины Волкова. В центре группы, чуть в стороне, стоял молодой Арсений. Он улыбался. Улыбался легко, свободно, одной рукой опираясь на мольберт. Рядом с ним — мужчина в военной гимнастёрке без знаков различия, с умным, усталым лицом. Дедушка. Она узнала его по единственной сохранившейся домашней фотографии. Её сердце сжалось.

А чуть позади них, в тени колонны, стояла третья фигура. Высокий, худощавый мужчина в очках, с пронзительным, внимательным взглядом, устремлённым не в объектив, а на Павла Орлова. Его лицо было знакомым. Страшно знакомым. Лика пригляделась, и холодный пот выступил у неё на спине. Это был тот самый человек в котелке, который час назад осматривал дом Арсения Волкова. Только моложе. Без седины. Но те же острые черты, тот же пронизывающий взгляд.

— Кто это? — едва слышно спросила она, указывая на фигуру в очках.

Семёныч приложил лупу.

— А… Этот. Сергей Миронович Глинский. Из особого отдела тогда был. Очень деятельный товарищ. Интересовался искусством, — старик фыркнул. — И художниками. И комиссарами. Очень интересовался. Где он теперь — одному богу известно.

Лика выпрямилась. В ушах зашумело. Картинка складывалась в мозаику, где пока не хватало нескольких ключевых кусочков, но контуры проступали чётко и пугающе. Чекист, интересовавшийся её дедом и Волковым в 1920-м. Тот же человек, или его наследник по должности, следил за Волковым сейчас. Истина, которую знали двое. Истина, за которой охотились.

Она поблагодарила старика, который лишь кивнул, уже погрузившись в следующую пластину, и вышла на улицу. Вечерний воздух не принёс облегчения. Она шла по опустевшей Почтовой улице, чувствуя, как стены старой Анапы смыкаются вокруг неё, храня в своих камнях шепот давно забытых слов, запах страха и тайну, которая, похоже, всё ещё была кому-то очень нужна.

Теперь она знала главное. Её дед не просто исчез. Он стал частью этой тайны. И Арсений Волков, «хранитель», был не сумасшедшим отшельником, а живым щитом, последней преградой между прошлым и кем-то, кто это прошлое очень хотел навсегда похоронить. А она, сама того не желая, своим появлением сорвала этот хрупкий покров молчания.

И, судя по утреннему визитёру в котелке, похороны могли начаться очень скоро. И не только прошлого.

Глава 3. Стекло и тени

Возвращаясь в комнату тёти Маши, Лика чувствовала, как по спине бегают мурашки. Не от вечерней прохлады — от осознания. Человек в котелке был не случайным любопытствующим. Он был звеном в цепи, тянущейся из 1920 года. Сергей Миронович Глинский. «Очень деятельный товарищ», как сказал Семёныч. Если это тот же человек, то что ему нужно от Арсения сейчас, спустя шесть лет? И главное — как он узнал о её появлении?

В доме пахло жареной рыбой и укропом. Тётя Маша, хлопоча у печки, бросила на неё встревоженный взгляд.

— Что-то случилось, родная? Лицо-то у тебя белое, как мел.

— Устала, пожалуй, — попыталась улыбнуться Лика. — Много ходила.

— На море бы тебе, воздухом подышать, а не по пыльным архивам шляться, — покачала головой хозяйка. — Вот поешь горяченького, и вся хандра пройдёт.

Но аппетита не было. Лика, отодвинув тарелку с душистой кефалью, под предлогом головной боли ушла в свою комнату. Она заперла дверь на щеколду, впервые за всё время почувствовав необходимость в этом простом жесте безопасности. Затем достала дневник и блокнот с выписками. Нужно было систематизировать всё, что она узнала за день.

Она расчертила на чистом листе три колонки: «1920 год», «Арсений Волков», «Настоящее время». Под первой записала: «Выставка Волкова. Дедушка — уполномоченный ЧК по беженцам. Глинский — особый отдел. Кружок доктора Савельева. Пожар в архиве». Под второй: «Травма руки. Замкнутость. Картины бури. Страх наблюдения. Знает об истине (?)». Под третьей: «Глинский (или его люди) следит за домом Волкова. Реакция Волкова — паника. Моё появление спровоцировало активность».

Связи проступали, но центральное звено — та самая «истина» — оставалось в тумане. Что могли знать художник и комиссар, что заставило бы сотрудника особого отдела проявлять интерес спустя годы? Что-то связанное с делами беженцев? С пропавшими людьми? Или… с деньгами? Сокровищами? Нет, слишком мелко для такой длительной игры. Что-то идеологическое? Компромат?

Она перечитала дневник деда ещё раз, уже не как внучка, а как исследователь, ища не эмоции, а факты. Между строк проступала не только тоска по семье, но и растущее напряжение, усталость, даже страх. За несколько недель до последней записи появилась странная фраза: «Встретился с Волковым у разрушенной колоннады. Говорили о синем цвете. Он прав — истинный ультрамарин не спутать с подделкой. Но цена ему слишком высока.»

Синий цвет. Ультрамарин. Художественная метафора? Или пароль? «Цена слишком высока» — это точно не о красках.

Лика взглянула на окно. За стеклом была уже густая, бархатная южная ночь. И вдруг она поняла, что не может сидеть здесь, в четырёх стенах, когда там, у маяка, человек, знавший её деда, возможно, находится в опасности из-за её неосторожного визита. Мысль о том, что за ним следят, не давала покоя. Она представила его — сидящим в темноте, прислушивающимся к каждому шороху, с его больной рукой, не способной даже как следует сжать кулак.

Это была глупая, опрометчивая идея. Но она встала, накинула тёмный платок на плечи и бесшумно выскользнула из дома.

Ночь была тёплой и звёздной. Млечный Путь раскинулся над головой роскошным, сияющим шлейфом. Воздух благоухал ночным цветением жасмина. Контраст между этой пленительной красотой и холодным страхом внутри был разрывающим. Она шла быстро, почти бежала по знакомой уже тропинке, прижимаясь к теням домов.

Подойдя к дому у маяка, она замерла. Окно было тёмным. Всё казалось безжизненным. И тут она заметила слабый отсвет у земли, в глубине сада, со стороны старого колодца. Не огонёк лампы, а скорее тусклое, колеблющееся свечение, как от свечи, спрятанной в нише.

Крадучись, обходя сухие ветки, она пробиралась к источнику света. Это была не свеча. Это была маленькая, походная керосиновая лампа, стоявшая на краю каменного колодца. А рядом, на корточках, спиной к ней, сидел Арсений Волков. Он что-то разглядывал в руках, склонив голову. Рядом валялась небольшая лопата, комья влажной земли.

Лика сделала шаг, хрустнула ветка. Он вздрогнул и резко обернулся, прикрывая рукой то, что держал. В тусклом свете лампы его лицо было искажено гримасой ужаса, которая сменилась изумлением, а затем — ледяной, бездонной усталостью.

— Вы? — прошептал он. — Вы что, совсем безумная? Я же сказал вам уйти!

— За вами следят, — выпалила Лика, не слушая его. — Я видела этого человека сегодня днём. Он осматривал ваш дом. А потом я нашла его фотографию. 1920 год. Он стоит рядом с вами и моим дедом. Его зовут Глинский.

Имя подействовало на Арсения как удар хлыста. Он замер, его глаза расширились. Казалось, он на мгновение перестал дышать. Потом его плечи бессильно опустились.

— Так он вернулся, — просто сказал он, и в его голосе не было удивления, только горькое, давно ожидаемое подтверждение. — Или никогда и не уезжал.

— Кто он? Что ему нужно? — Лика сделала шаг вперёд.

Арсений поднял на неё взгляд. В его глазах не было уже прежней стены — только глубокая, изматывающая усталость и что-то похожее на решение.

— Вам правда нужно это знать? — спросил он тихо. — Вам, которая может просто уехать отсюда и забыть?

— Нет, — твёрдо ответила Лика. — Я не могу. Он был моим дедом. И вы… вы единственный, кто может мне помочь.

Арсений долго смотрел на неё, будто взвешивая что-то. Потом он вздохнул, отодвинулся и показал то, что держал в руках. Это была небольшая, туго завёрнутая в промасленную ткань свёртка. Он развернул её. Внутри, под слоем вощёной бумаги, лежала пачка писем, несколько фотографий и маленький, изящный дамский медальон на цепочке.

— Я не храню истину в голове, — сказал он глухо. — Голова — ненадёжное хранилище. Я храню её здесь. В земле. Как только вы пришли вчера, я понял — пора. Они могли проследить за вами. Или кто-то из местных уже доложил, что москвичка интересуется стариной. Я хотел… перепрятать.

Лика, затаив дыхание, опустилась на колени рядом с ним. Он протянул ей одну из фотографий. На ней были трое: молодой, улыбающийся Арсений; её дед, Павел, с чуть грустными глазами; и между ними — молодая женщина необыкновенной, хрупкой красоты. У неё были светлые, льняные волосы, заплетённые в тяжёлую косу, и огромные, светлые глаза. Она смотрела прямо в объектив с задумчивой, немного отстранённой улыбкой.