Сергей Чувашов – Атлас приливов. Анапа 1926 (страница 2)

— На отдых, — автоматически ответила Лика, отрабатывая легенду. — Хочу морем подышать. А вы, Мария Петровна, давно здесь живёте?

— Ой, всю жизнь, дитятко! Здесь и родилась, ещё при старом режиме. Видела я и пароходы белогвардейские, как они отчаливали в последний путь, и красных кавалеристов по этим самым улицам… — она махнула рукой, и на её лице мелькнула тень. — Времени теперь полегче, конечно. Санатории открывают, народ на лечение едет. Но тихо ещё. Тише, чем было.

«Тише, чем было». Лика ухватилась за эту фразу.

— А много ли у вас тут осталось старожилов? Художников, например? Людей искусства?

Тётя Маша налила себе чаю, присела на краешек стула.

— Художников? Да кто ж их тут, на краю земли, держал? Война всех разметала, родная. Кто погиб, кто уехал. Был один… Волков, кажется. Арсений. Жил у маяка. Талантливый, говорят, был. Красиво море писал. Да вон, глянь.

Она поднялась, порылась в комоде у печки и вытащила пожелтевшую открытку. Это была дореволюционная литография с видом Анапской бухты. В углу стояла чёткая, уверенная подпись: «А. Волков. 1913».

— Красиво, правда? — тётя Маша провела пальцем по изображению, где парусники застыли в прозрачной, как аквамарин, воде. — Таким наш городок и запомнился. А теперь… Теперь он другой. И люди другие.

Лика внимательно разглядывала подпись. Та же рука, что писала грозовые тучи на холсте вчера вечером. Но какая разница! Там — свет, покой, безмятежная ясность. Здесь — буря и отчаяние. Что произошло с человеком за эти тринадцать лет?

— А что с ним сейчас? — стараясь звучать как можно небрежнее, спросила Лика.

Тётя Маша вздохнула.

— А кто его знает. С войны вернулся… не таким. Молчаливый, закрытый. Рука у него, слышала, плохо работает. Редко в люди показывается. Живёт себе там, с морем наедине. Говорят… — она понизила голос, хотя кроме них в комнате никого не было, — говорят, не в себе совсем. Призраков каких-то ищет.

«Призраков». Слово повисло в воздухе, тяжёлое и многозначное. Лика поблагодарила за завтрак и, сославшись на прогулку, вышла на улицу.

Утро было восхитительным. Воздух, ещё прохладный, бодрил. Солнце золотило белые стены домов. Она направилась в сторону порта, решив начать с публичной библиотеки, что располагалась в бывшем здании гимназии. Старые газеты, подшивки журналов, адресные книги — сухая пыль архива могла рассказать больше, чем люди, боящиеся собственных воспоминаний.

Библиотекарша, пожилая женщина в пенсне, с недоверием покосилась на московскую справку Лики, но доступ к местному фонду открыла. Час за часом Лика погружалась в прошлое, листая хрустящие страницы «Черноморского вестника» за 1919-1921 годы. Война. Приходы и уходы властей. Объявления о розыске. Списки прибывших и выбывших. Её глаза слипались от мелкого шрифта, но она методично вела записи.

И вот удача. В номере за октябрь 1920 года, в разделе «Хроника культурной жизни», короткая заметка: «В помещении бывшего Общественного собрания открылась выставка работ местного художника А. Волкова. Экспозиция, посвящённая природе Черноморского побережья, пользуется вниманием публики. Особый интерес представляет цикл «Старая Анапа», запечатлевший уголки города, исчезнувшие в ходе недавних боевых действий.»

Рядом, в следующем столбце, её взгляд упал на другое сообщение, маленькое, всего несколько строк: «Уполномоченным ЧК по делам беженцев утверждён товарищ П. Орлов. Приём по средам.»

Сердце ёкнуло. Они были здесь одновременно. Осенью 1920-го. Дедушка не просто проезжал — он работал здесь, имел официальный пост. А Волков выставлялся. Их пути должны были пересечься. Это была не выдумка, не бредовая запись в дневнике — это был факт.

Она сделала выписку, стараясь не дрожащими руками. Потом перешла к более поздним годам. В 1922-м — короткая заметка о пожаре в архивном хранилище окружного исполкома. Погибла часть документов за 1919-1920 годы. «Несчастный случай». Лика почувствовала холодок вдоль позвоночника.

Она уже собиралась уходить, когда библиотекарша, смягчённая, видимо, её усердием, сама подошла к столу.

— Ищете что-то конкретное, товарищ?

— Да вот, интересуюсь историей края, — уклончиво ответила Лика. — До революции тут, наверное, своя богема была?

— Богема? — женщина усмехнулась. — У нас тут не Петербург. Но кружок был. В доме доктора Савельева собирались. И художники, и учителя гимназии, и тот, кто на вилле «Вера» жил… инженер один. И Волков туда ходил. Часто. Даже портреты некоторых писал.

— Доктор Савельев? Он ещё жив?

— Ой, нет, родная. Его в двадцатом году… — она махнула рукой, закончив фразу многозначительным жестом. — А вилла «Вера» стоит до сих пор. На высоком берегу, за старым кладбищем. Только теперь там детская колония здоровья. Никого из тех уже нет.

Вилла «Вера». Новый след. Лика поблагодарила и вышла на улицу, ослеплённая полуденным солнцем. Она купила в ларьке бутылку нарзана и кусок лаваша, устроилась на скамейке в тенистом скверике. Мысли путались. Пожар в архиве. Доктор Савельев, «ушедший» в двадцатом. Замкнутый художник, боящийся теней в собственном саду. И её дед, исчезнувший в этой мясорубке.

Она вытащила дневник, перечитала последнюю запись. «Истину знаю только я. И он. Хранитель.» Что за истина могла быть такой опасной через шесть лет после окончания войны?

Решив проверить ещё одну ниточку, Лика свернула к зданию окружного исполкома. Современная власть. Может, сохранились списки сотрудников? Но в канцелярии, куда она обратилась с вопросом о поиске сведений о родственнике, работавшем в 1920 году, её встретили вежливой, но непроницаемой стеной бюрократии. «Заявления подаются в таком-то порядке, справки делаются столько-то дней, нужны подтверждающие документы». Она ушла, понимая, что этот путь займёт недели, если не месяцы.

Вечером она снова оказалась у подножия тропы, ведущей к маяку. Но теперь не для прямого разговора. Она хотела увидеть. Просто увидеть место при свете дня. Осмотреть дом, сад, понять, откуда мог прийти тот, кто следил.

Она выбрала позицию в зарослях дикой ежевики чуть выше по склону, откуда открывался вид на дом и часть сада. Маяк молчал, его огонь был невидим в солнечных лучах. Дом выглядел мирно, даже убого. Оштукатуренные стены осыпались, черепица кое-где просела. Но сад… днём он не казался таким угрожающим. Арсений сидел на той же каменной скамье перед мольбертом. Он не рисовал. Он просто сидел, уставившись на море, его спина была воплощением такой безысходной усталости, что Лике стало не по себе. Потом он поднял свою больную руку, разглядывая её, будто впервые видя, и медленно, с видимым усилием сжал пальцы в кулак. Это был жест отчаяния и бессилия.

И тут движение у забора привлекло её внимание. Не со стороны сада, а снаружи. По тропинке, ведущей от города, шёл мужчина. Не местный рыбак или крестьянин. Он был одет в аккуратный, но немодный костюм-тройку и шляпу-котелок. Шёл не спеша, как прогуливаясь, но его глаза внимательно, методично осматривали дом, забор, окрестности. Он сделал круг, остановился как раз напротив того места, где вчера стояла тень, достал блокнот и что-то записал. Потом, бросив последний оценивающий взгляд на спину Арсения, развернулся и зашагал обратно.

Это был не случайный прохожий. Это была целенаправленная, профессиональная рекогносцировка.

Лика затаила дыхание. Когда мужчина скрылся из виду, она, крадучись, вышла из укрытия и почти бегом, сердцем, колотящимся о рёбра, спустилась в город. У неё не было сомнений. За Арсением Волковым следят. И он это знает. И это наблюдение как-то связано с делом её деда.

Возвращаясь к тёте Маше, она проходила мимо маленькой рыбацкой лавки, где на льду сверкали свежепойманные кефаль и барабулька. Хозяин, бородатый грек, вытирал руки о фартук.

— Прекрасный улов, — машинально сказала Лика, останавливаясь.

— Море сегодня добрым было, — улыбнулся он. — А вы, барышня, на отдыхе? Лицо у вас встревоженное.

— Да так… немного заблудилась, — солгала она. — Скажите, а кто здесь у вас по части истории разбирается? Краевед какой? Мне бы старые фотографии посмотреть.

Грек почесал бороду.

— Краевед? Умные книжки — это в библиотеку. А вот старые фотографии… Сходите к Семёнычу. Он в старом фотоателье на Почтовой живёт. У него всего на фотонных пластинах — пропасть. Он и про всех знает. Только он… странный немного. Не каждого принимает.

Фотоателье на Почтовой оказалось заколоченной лавкой с вывеской «Светопись», потускневшей от времени. Дверь во дворе была открыта. Лика постучала в косяк.

— Входи, коли с миром! — прогремел из темноты густой бас.

Внутри пахло химикатами, пылью и старым деревом. В полумраке, освещённый лучом света из слухового окна, сидел огромный старик с львиной гривой седых волом. Перед ним на столе лежали стеклянные негативы, которые он рассматривал через огромную лупу.

— Семён Семёнович? — робко начала Лика. — Мне сказали, вы можете помочь…

— Помочь? — старик оторвал взгляд от пластины, и его острые, пронзительно-голубые глаза уставились на неё. — Помочь можно родине, товарищу или голодной собаке. Чего хотите-то?

— Я ищу сведения о человеке. Он жил здесь в 1920 году. Павел Орлов.

Старик замер. Он медленно отложил лупу, откинулся на спинку стула, скрипящего под его тяжестью.