Сергей Чувашов – Атлас приливов. Анапа 1926 (страница 1)
Сергей Чувашов
Атлас приливов. Анапа 1926
Глава 1. Шёпот маяка
Воздух в Анапе пах иначе. Это был первый и самый стойкий её вывод. Не пылью и бензином, как в Москве, а густой, тяжёлой смесью: йодистой свежестью моря, сладковатым ароматом нагретого за день кипариса и далёким, едва уловимым дымком — будто где-то за холмами тлели прошлогодние листья. Лика стояла на перроне, сжимая в потной ладони ручку чемодана, и слушала. Тишину, редкую для города, прорезали крики чаек, далёкий плеск волн и чей-то смех, донёсшийся со стороны пляжа. Она закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Воздух обволакивал, проникал внутрь, вымывая усталость долгой дороги.
Станция была небольшой, белое здание с голубыми ставнями выглядело по-домашнему уютным. Солнце, уже клонящееся к закату, отбрасывало длинные, измятые тени. Народу было немного: несколько курортников в светлых костюмах, местные с тележками, гружёными арбузами и виноградными гроздьями тёмного, почти чёрного цвета. Лика пошла к выходу, её лёгкое платье цвета морской волны колыхалось в такт шагам.
«Улица Крепостная, дом пять, у тёти Маши», — мысленно повторила она адрес, который дала знакомая из редакции. Снять комнату в частном доме вышло дешевле и незаметнее, чем селиться в одном из новых санаториев. Она не была здесь отпускницей. Она была охотником за призраками.
В кармане её жакета лежала тетрадь в потёртом кожаном переплёте. Дневник деда, Павла Орлова. Последняя запись датирована 12 сентября 1920 года: «Всё кончено. Истину знаю только я. И он. Хранитель. Надо найти Волкова в Анапе. Он покажет путь. Если я не вернусь, прости, моя Анечка…»
Анечка — её бабушка. Она отдала дневник месяц назад, руки у старушки тряслись. «Ищи, внучка, — прошептала она. — Я не могла. Боялась узнать, что он просто сбежал от нас. А теперь… теперь мне уже всё равно. Мне нужен покой. А тебе — правда».
«Волков в Анапе». Арсений Волков. Художник-маринист. О нём в Москве помнили лишь немногие искусствоведы. Небольшая выставка до революции, несколько упоминаний в довоенных журналах, потом — тишина. Считалось, что он погиб на фронте. Но бабушка уверяла, что видела его имя в списках жителей Анапы за 1924 год, которые кто-то из знакомых привёз из командировки.
Лика вышла на набережную, и дыхание перехватило. Море. Оно лежало перед ней огромное, синее, усыпанное золотыми блёстками заката. Неподвижное и вечное. Оно не волновалось, лишь лениво и плавно дышало, накатывая на гальку ровными, отутюженными волнами. Запах соли стал ярче, почти осязаемым. По краю воды бродили несколько человек, дети смеялись, пуская в море щепочные кораблики. Идиллия. Картинка из курортной брошюры.
Но Лика смотрела не на воду, а вдоль берега, туда, где на мысу, уже тонувшем в лиловых сумерках, мигал одинокий огонёк. Маяк. Старый, каменный. По словам тёти Маши, в домике смотрителя при маяке и жил тот самый Арсений Волков. Отшельник. Чудак.
Комната у тёти Маши оказалась маленькой, но чистотой, пахнущей свежевымытыми полами и сушёной мятой. Окно выходило в сад, где росла огромная, раскидистая шелковица. Устроив нехитрый скарб, Лика не стала распаковывать вещи. Нетерпение, острое и колючее, гнало её прочь из дома.
Она шла по опустевшим вечерним улицам. Анапа засыпала рано. Огни в окнах были тусклыми, редкими. Где-то играла гармошка, да слышался лай собак. Воздух остывал, наполняясь прохладой и ароматом ночных цветов. Дорога к маяку вилась в горку, мимо низких белёных домиков, поросших диким виноградом.
Маяк рос перед ней, тёмный силуэт на фоне звёздного, ещё не полностью тёмного неба. Сам огонь мигал ровно, бесстрастно. Рядом притулился одноэтажный домик под черепичной крышей. В одном окне светился огонёк — не электрический, а желтоватый, дрожащий, похожий на свет керосиновой лампы.
Сердце Лики забилось чаще. Что она скажет ему? «Здравствуйте, вы не знали моего деда, который исчез шесть лет назад? Он писал, что вы — хранитель истины. Не подскажете, какой?» Звучало как бред.
Она подошла к калитке в низком каменном заборе. Сад перед домом был заброшен: кусты сирени и жасмина сплелись в непроходимые заросли, дорожки заросли травой. Но в самом углу, у старой каменной скамьи, белел мольберт. И на нём — почти законченная картина.
Лика замерла, забыв на мгновение о цели своего визита. На холсте было море. Но не то идиллическое, счастливое море с набережной. Это было море перед бурей. Свинцовые, тяжёлые волны вздымались к небу, затянутому рваными, яростными тучами. В центре, едва заметный, тонул в пучине небольшой парусник. Но самое поразительное было в свете. Из-за туч пробивался один-единственный луч холодного, почти призрачного света и падал прямо на палубу корабля, выхватывая из мрака фигуру человека, вцепившегося в мачту. В этом луче была не надежда, а обречённость. Страшная, прекрасная обречённость.
«Нравится?» — раздался голос сзади.
Лика вздрогнула и резко обернулась. В проёме двери дома стоял мужчина. Он был высоким, чуть сутулым, одетым в простую рабочую рубаху навыпуск и поношенные брюки. Его лицо, с резкими скулами и тёмными глазами, было худым, почти исхудавшим. Волосы, с проседью на висках, были всклокочены. Но больше всего Лику поразили его глаза. Они смотрели на неё не со страхом или удивлением непрошеного гостя, а с усталой, всепонимающей глубочайшей печалью. В этих глазах было столько моря, столько бури и тишины после неё, что ей на мгновение показалось, будто она смотрит прямо в ту самую картину.
«Я… я проходила мимо, — с трудом выдавила она. — Картина… она очень сильная».
Мужчина, не отрывая от неё взгляда, сделал несколько шагов вперёд. Он прихрамывал. Подойдя ближе, он взглянул на холст, потом снова на неё.
«Она не закончена, — сказал он глуховатым, низким голосом. — Не хватает главного. Света в глазах того, кто на палубе. Света принятия».
Лика не знала, что ответить. В её кармане дневник словно жёг ткань.
«Вы… вы Арсений Волков?» — спросила она, и голос её прозвучал хрипло от волнения.
Тень пробежала по его лицу. Печаль в глазах сменилась настороженностью, ставшей железной стеной.
«Я. А вы кто? Откуда вы знаете это имя?»
Лика вдохнула ночной воздух, пахнущий теперь ещё и красками и скипидаром.
«Меня зовут Лика Орлова. Я из Москвы. Я ищу своего деда. Павла Орлова». Она вытащила из кармана дневник. «Он писал, что вы можете помочь. Что вы — хранитель».
Арсений Волков не двинулся с места. Он смотрел то на неё, то на потрёпанный переплёт в её руках. В его глазах что-то дрогнуло — может, воспоминание, может, боль. Он медленно поднял правую руку, чтобы взять дневник, и Лика заметила, что пальцы его скрючены, будто скованы невидимой болью, и движутся с трудом.
«Орлов… — произнёс он так тихо, что его слова едва не утонули в шуме прибоя далеко внизу. — Так он всё-таки не сжёг эти записи».
И в этот момент из глубины сада, из-за густых зарослей сирени, донёсся слабый, но отчётливый звук — сухой треск сломанной ветки.
Арсений мгновенно встрепенулся. Его глаза метнулись в сторону темноты, настороженность сменилась чем-то похожим на животный страх. Он резко шагнул вперёд, заслонив собой Лику и картину.
«Вам надо уходить, — прошептал он, не глядя на неё. — Сейчас же. И никому не говорите, что были здесь. И что видели это».
«Но…»
«Уходите!» — его голос прозвучал не приказом, а отчаянной мольбой.
И прежде, чем Лика успела что-то понять, он взял её за локоть и почти силой направил к калитке. Его пальцы, холодные и сильные, сжимали её руку.
За её спиной, в чёрной пасти сада, маячил неподвижный тёмный силуэт, сливавшийся с тенями. Кто-то стоял и смотрел. Молча.
Калитка захлопнулась за ней с глухим стуком. Лика, дрожа от адреналина и непонимания, стояла на тропинке, ведущей вниз, к спящему городу. Огонёк в окне дома погас. Маяк продолжал мигать в темноте, равнодушный и одинокий.
Охота за призраками только что стала очень, очень реальной. А хранитель истины, казалось, боялся этой истины больше, чем кто-либо другой.
Глава 2. Чернильные пятна прошлого
Сон не шёл. Лика ворочалась на узкой железной кровати под чистым, пахнущим солнцем бельём, прислушиваясь к ночным звукам Анапы. Где-то далеко, за садом, кричал филин. Шелестели листья шелковицы за окном. А в ушах непрерывно звучал низкий, полный отчаяния голос Арсения Волкова: «Уходите! Никому не говорите…»
Кто мог следить за домом у маяка? И почему сам художник, казалось, ожидал этого наблюдения? Вопросы кружились в голове как беспорядочный пчелиный рой, и в их центре жужжала одна, самая главная мысль: дневник. Он не сжёг записи. Значит, дед доверял ему. Но доверие это, судя по реакции Волкова, было для него тяжким бременем.
На рассвете, когда первые розовые полосы растянулись над тёмным силуэтом Кавказских гор, Лика уже сидела за столиком в саду тёти Маши, с чашкой крепкого чая и раскрытой тетрадью. Она составила план. Журналистский подход: сначала провести разведку, собрать косвенные сведения, создать контекст. Прямое нападение на Волкова провалилось. Нужно было найти обходные пути.
Тётя Маша, полная, добродушная женщина с вечно запылённым фартуком, принесла тарелку с горячими лепёшками и брынзой.
— Всё не спится, родная? — участливо спросила она. — Место новое, непривычно. А ты, говорят, из Москвы? Надолго к нам?