Сергей Четвернин – Адлер: девять дней (страница 8)

— Ты себя только дёшево продаёшь, — сказала она.

Вот тут я посмотрел на неё.

— Чего?

— Дёшево, говорю, продаёшь.

Я хотел опять пошутить. Уже даже фраза почти была готова: «Ну, смотря кому, бабуль, своим скидка». Застряла где-то в горле.

— Я не продаюсь, — сказал я.

Даже я себе не поверил. Если бы бабушка спорила — можно было бы отмахнуться. А она просто держала мою руку и смотрела на меня.

— Деньги нужны всем, — сказал я. — Сейчас без денег никуда.

— Нужны.

— Ну вот.

— Только не всё за них купишь.

Я усмехнулся.

— Это ты Максу скажи.

— Макс слышит, когда это уже совпадает с тем, что он решил.

Я замолчал. Так она про Макса никогда не говорила. По крайней мере при мне. Бабушка вообще редко кого обсуждала. Могла сказать «не суди», «молись», «сам не лучше». А тут — вдруг.

— Он заходил? — спросил я.

— Заходил.

— Что сказал?

— Что всё сделает.

Я фыркнул.

— Ну это Макс.

— Да.

Она закрыла глаза на секунду. Я испугался, что всё. Но она снова открыла.

— Он думает, что сильный, — сказала она.

Я попытался улыбнуться.

— А ты думаешь, нет?

— Не каждый, кто впереди идёт, сильный.

Я молчал. Я всю жизнь думал наоборот. Макс шёл первым. Я обычно даже не спрашивал, куда. Так было проще. Если Макс сказал, значит, можно не думать. Всё получилось — молодец Макс. Не получилось — ну, Макс ошибся, бывает. Удобно. Бабушка сжала мою руку чуть сильнее. Откуда только силы взялись.

— Не ходи всегда следом, Стёпка.

Внутри дёрнуло так, будто меня поймали за руку.

— Да я не хожу.

— Ходишь.

— Бабуль…

— Ты всё за Максимом смотришь. А сам-то где, Стёпка?

— Да нормально всё, баб Нин.

— Нормально — это когда спишь спокойно. Ты спишь?

Она смотрела уже мне в лицо.

— Ты в детстве тоже за ним ходил.

— Мы близнецы, — сказал я. — Так бывает.

— То, что вы в один день родились, не значит, что тебе за ним жить.

Я отвёл взгляд. На стене висела старая фотография. Я раньше её не замечал. Мы трое мелкие, на море. Макс стоит прямо, серьёзный, будто уже тогда знал, что руководит процессом. Артём щурится на солнце. Я показываю язык в камеру. Бабушка, наверное, фотографировала. Или дед? Нет, деда тогда уже не было. Значит, бабушка.

— Помнишь грушу? — спросила она.

Я замер. Кровать вдруг придвинулась ближе.

— Какую грушу?

Глупо. Очень глупо. Я сказал это слишком быстро. Бабушка не отпустила мою руку.

— В саду. Старая груша.

Я почувствовал, как лицо становится горячим.

— Мы дети были.

— Были.

— Это игра была.

— Была.

Она опять не спорила. И от этого было тяжелее. Старую грушу я помнил. Конечно, помнил.

Солнце. Жара. Верёвка от качелей. Макс завязывает. Артём делает вид, что ему нормально. Я спрашиваю: «Нормально?» Он говорит: «Нормально». Макс говорит: «Ну и хорошо». Потом море. Запах моря. Я тогда правда думал, что мы вернёмся быстро. Ну минут через десять. Максимум через пятнадцать. Потом Макс полез купаться. Потом нашёл каких-то пацанов. Потом мы ныряли с маской.

Потом я вспомнил. Нет. Не потом. Я вспоминал всё время. Просто делал вид, что нет. Когда мы возвращались, я шёл первым. Увидел Артёма у груши. Красный, злой, с глазами такими… Я открыл рот. Хотел сказать: «Макс, давай быстрее развяжем». Или «Прости». Или ещё что-то. А Макс за спиной спросил: «Нормально там было?» И я сказал: «Нормально». Слово было дурацкое, проходное. А прилипло на двадцать лет.

— Ты знала? — спросил я.

Голос вышел сиплый. Бабушка посмотрела на меня.

— Видела запястья.

Я закрыл глаза. Вот оно как.

— Почему не сказала?

— А ты бы сказал правду?

Я не ответил. Не сказал бы. Макс бы сказал, что игра. Я бы подтвердил. Артём бы промолчал. Всё. Дело закрыто.

— Я потом хотел… — начал я.

И замолчал.

— Я испугался Макса, — сказал я и сам от этого сел ровнее.

Бабушка молчала.