Сергей Четвернин – Адлер: девять дней (страница 7)

Тётя Валя посмотрела на нас троих по очереди.

— Не все сразу заходите. По одному лучше.

Макс кивнул.

— Я первый.

Никто не возразил. Он снял пальто, повесил на крючок у двери — аккуратно, на плечики — и прошёл в комнату. Дверь тихо закрылась за ним.

Мы со Степаном остались в сенях. Степан поставил сумку на пол, огляделся. Провёл рукой по старому комоду у стены — машинально, как трогают вещи, которые помнят с детства. На комоде стояла фотография в рамке — чёрно-белая, я видел её раньше. Дед с бабушкой, молодые, где-то на набережной. Дед смотрел в объектив, бабушка — на деда.

— Помнишь этот комод? — спросил Степан тихо.

— Помню.

— Мы с Максом однажды залезли в нижний ящик за конфетами. Она нас поймала.

— Знаю.

— Откуда?

— Я вас сдал.

Степан посмотрел на меня. Потом усмехнулся — коротко, без обиды.

— Точно. Я забыл.

Из комнаты не доносилось ни звука. Дождь шёл за окном, стучал по подоконнику. Тётя Валя ушла на кухню — загремела там чем-то тихонько, поставила чайник. В доме всё было как раньше и не как раньше одновременно. Те же стены. Тот же комод. Даже чайник на кухне шумел осторожно. Только никто не говорил про обед и море. Все слушали неразборчивый негромкий шум голосов за дверью комнаты.

Я смотрел на фотографию деда с бабушкой и думал о том, что бабушка прожила в этом доме больше сорока лет одна. Дед умер, дети разъехались, внуки выросли и стали приезжать всё реже. А она оставалась здесь.

Сорок лет — это очень много.

Дверь открылась.

Макс вышел. Лицо закрытое, как всегда, но что-то в нём было другое. Макс не показывал горя. Просто какая-то остановка мыслей, как будто он на секунду перестал просчитывать следующий шаг и не знал, что делать с этой паузой.

Он встал у окна. Посмотрел на дождь. Потом сказал:

— Степан.

Глава 4. Степан. Разговор с бабушкой

Степан. Адлер. Февраль 2021 года, суббота.

Макс вышел из комнаты и сказал:

— Степан.

Просто сказал. Даже «иди» не добавил. Мол, сам понимаешь. Как будто я сам не понимал, что теперь моя очередь. Я кивнул. Артём стоял рядом, смотрел куда-то в сторону комода, будто очень внимательно изучал старую фотографию деда с бабушкой. Макс встал у окна. Лицо у него было такое, что вопросы сами отвалились. Я уже почти открыл рот для шутки. Сказать что-нибудь вроде — «Ну, принимайте второго красавца», или «Пошёл на ковёр», или ещё какую-нибудь ерунду, чтобы воздух стал легче.

В сенях воздух будто не проветривали годами — и не из-за окон. Пахло старым деревом, травами, мокрой одеждой и тем самым домом, который узнаёшь носом раньше, чем головой. И вот от этого запаха меня почему-то повело сильнее, чем от Максова лица. Стоишь взрослый мужик, с сумкой, щетиной, кредитами, работой, какими-то своими делами, а нос вдруг вспоминает, как ты в восемь лет лез в нижний ящик комода за конфетами. И всё, взрослый мужик закончился.

Я взялся за ручку двери. Рука почему-то вспотела. Глупость какая. Я не маленький. Мне тридцать два. Я видел всякое. Похмелье видел, начальство видел, приставов видел, женщин после фразы «нам надо поговорить» видел. А тут дверь в бабушкину комнату — и рука мокрая.

Я открыл дверь. В комнате было тепло. Слишком тепло. Такое стариковское тепло, когда окна закрыты, батарея жарит, а всё равно кажется, что человеку под одеялом холодно. На подоконнике горела лампадка. Маленький огонёк дёргался, будто тоже устал, но держался. Рядом икона. Я не знал, какая именно. Богородица, наверное. У бабушки всегда была Богородица.

Она лежала у окна. Маленькая. Вот этого я принять не смог. Бабушка Нина не могла быть маленькой. Она была бабушка. Она могла одним взглядом остановить нас троих, когда мы в детстве носились по веранде. Могла поставить перед тобой тарелку супа так, что ты ел, даже если только что клялся, что не хочешь.

Могла сказать: «Стёпка!» — и становилось понятно, что спорить бесполезно. А теперь она лежала, укрытая тёмным одеялом, и руки у неё были сверху. Тонкие, в венах. Не руки даже — птичьи лапки, господи прости.

Нечестно. Я закрыл дверь и пожалел, что закрыл. Как только дверь закрылась, тишина в комнате стала моей проблемой.

— Стёпка, — сказала она.

Голос тихий. Но её. Я сглотнул.

— Привет, бабуль.

Господи, что за «привет». Как будто я зашёл к ней на чай, а не…

Я не стал додумывать. Подошёл к кровати. Стул стоял рядом, но я сначала не сел. Стоял, как дурак, не зная, куда девать руки. Потом всё-таки сел. Стул скрипнул так громко, что я поморщился.

Бабушка смотрела на меня. Долго. Я терпеть не мог, когда на меня так смотрели. Макс смотрел — как будто считал. Артём — как будто понимал что-то, чего я сам про себя не понял. А бабушка смотрела иначе. Как будто уже всё знает. И всё равно — любит.

Я уже прикинул, как бы встать, не выглядя последней сволочью.

— Ну чего, — сказал я. — Дождь у вас тут. Юг называется.

Она чуть улыбнулась.

— Юг тоже плачет, когда надо.

Я хмыкнул.

— Красиво сказала.

— А ты всё шутишь.

Я пожал плечами.

— А что ещё делать?

Она не ответила сразу. За окном дождь стучал по подоконнику. Тихо, мелко, будто кто-то пальцами перебирал по железу.

— Сядь ближе, — сказала она.

— Да я вроде близко.

— Ближе.

Я подвинул стул. Колено почти коснулось кровати.

— Руку дай.

Я дал. Она взяла мою правую руку обеими своими. Слабо. Очень слабо. Но пальцы были тёплые. Я почему-то ожидал, что будут холодные. Она посмотрела на мою ладонь.

— Рабочая рука.

— Ага. Не как у этих ваших офисных.

Сказал — и сам услышал, как тупо прозвучало. Наверное, чтобы уколоть Артёма с Максом, хотя их тут не было. Привычка. Если не знаешь, что сказать, скажи ерунду.

Бабушка большим пальцем погладила мои костяшки.

— Ты добрый, Стёпка.

Я почти засмеялся. Не потому что смешно. Потому что больно.

— Да какой я добрый, бабуль.

— Добрый.

— Упрямый, может. Ленивый. Нормальный. Добрый — это не про меня.

— Про тебя.

Я отвёл взгляд на икону.