Сергей Четвернин – Адлер: девять дней (страница 9)

— Не его самого. Не то чтобы он меня бил или что. Просто… — Я выдохнул. — Он когда решал, всё сразу становилось как будто правильно. Даже если неправильно. Понимаешь?

Она кивнула.

— Понимаю.

— И я привык. Если Макс сказал — значит так. Если я против — значит, я дурак. Или слабак. Или мешаю. Проще соглашаться.

— Проще.

— Ну вот.

— Проще — не значит легче потом. Ты это сам знаешь. Душа от простого не всегда целее.

Я посмотрел на неё. У неё «душа» звучала не церковно. Просто есть вещь такая — и можно угробить.

— Бабуль, — сказал я. — Я не очень понимаю всё это.

— И не надо всё.

— А что надо?

Она долго молчала. Я уже подумал, что она устала. Хотел позвать тётю Валю, но она снова сжала мою руку.

— Не соглашайся сразу, — сказала она.

Я моргнул.

— В смысле?

— Когда будут звать. Обещать. Хвалить. Деньги давать. Не соглашайся быстро.

Я попытался улыбнуться.

— Кто будет звать?

— Будут.

В комнате стало тихо. Лампадка дёрнулась, огонёк вытянулся тонко и снова стал обычным. По спине прошла неприятная дрожь.

— Бабушка, ты о чём?

— Не знаю словами, — сказала она. — Чувствую.

— Ты пугаешь.

— А ты не пугайся. Просто не соглашайся сразу.

Я усмехнулся, но вышло плохо.

— Это Артёму скажи. Он у нас думает сто лет.

— Артём всё крутит в голове. Максим командует. А ты киваешь, даже когда внутри уже против.

Я открыл рот. Закрыл.

— Не затем тебе Бог сердце дал, чтобы ты его за бутылку менял, — сказала она.

— Бабуль…

— И не за деньги.

Я смотрел на её руки. На тонкие пальцы, которые держали мою ладонь. Эти руки в детстве месили тесто, чистили кукурузу, крестили нас перед сном, вытаскивали из ушей песок после моря, мазали зелёнкой разбитые коленки. И теперь эти руки были лёгкими, невесомыми.

— Я не такой плохой, — сказал я тихо.

— Я знаю.

Я отвернулся. Глаза защипало. Только не сейчас. Только не как маленький.

— Стёпка.

— Что?

— Посмотри на меня.

Я посмотрел. Бабушка смотрела спокойно. Устало, но спокойно.

— Когда страшно — не смейся сразу.

Я выдохнул через нос.

— А что делать?

— Скажи, что страшно.

— Мужики так не говорят.

— Мужики у нас всё молчат-молчат, а потом их уже не разговорить.

Я неожиданно хмыкнул. Вот это была бабушка. Она тоже чуть улыбнулась. Слабо.

— Ты добрый, — повторила она. — И живой. Только не прячь это под всякую дрянь.

— Под какую?

Она посмотрела так, что я понял — перечислять не надо.

— Ладно, — сказал я. — Постараюсь.

— Не «постараюсь».

— А как?

— Скажи: буду.

Я почесал бровь. Над левой бровью у меня с детства был короткий белый шрам. Девушкам я обычно говорил, что это драка. На самом деле — бабушкина слива, мокрая ветка и восемь лет глупости. Бабушка тогда сама промывала мне лоб и дула на ранку, хотя я делал вид, что не больно. Она посмотрела на этот жест и улыбнулась чуть заметнее.

— Всё чешешь.

— Привычка.

— Врать тоже привычка.

— Бабуль.

— Что?

— Ты сегодня прям жёсткая, бабуль.

— Времени мало.

Я сглотнул. Даже дождь за окном будто притих. Я слышал, как где-то в доме звякнула чашка. Тётя Валя на кухне. В сенях, наверное, Макс с Артёмом стоят и молчат. Макс смотрит в окно. Артём думает. А я сижу здесь и держу бабушкину руку.

— Прости меня, — сказал я.

Слова вышли сами. Она закрыла глаза.

— За что?