Сергей Четвернин – Адлер: девять дней (страница 6)

Я хотел сказать, что сырость, скорее всего, переживёт его мнение, но не сказал.

Мы пошли к автобусу. Пальмы вдоль лётного поля стояли мокрые, понурые. Листья потемнели от воды и свисали вниз. В детстве эти пальмы казались мне невероятными — настоящие, как в кино. Я просил маму сфотографировать меня рядом. Сейчас они выглядели просто усталыми. Может, февраль. Может, я просто давно перестал смотреть на пальмы снизу вверх.

Автобус довёз до терминала. Мы вошли внутрь. В зале прилёта было пустовато. Редкие встречающие. Таксист держал табличку двумя пальцами, женщина с цветами всё время смотрела на двери.

Степан нашёлся сразу. Он стоял у колонны с большой сумкой через плечо и жевал чипсы из пакета — неторопливо, медленно рассматривая идущих людей. В отличие от высокого и всегда аккуратного Макса, он был невысокий и плотно сбитый. Рядом с Максом он вообще казался человеком из другой семьи. Щетина у него была уже не вчерашняя, сумка сползала с плеча, пакет чипсов шуршал в руке. Над левой бровью белела короткая полоска шрама. Он сейчас чесал её — делал вид, что ему всё равно. Если бы я не знал, что они близнецы, никогда бы не догадался. Он увидел нас и поднял руку с пакетом чипсов.

— О, явились.

Степан обнял Макса — коротко, по-мужски. Потом меня — чуть крепче, хлопнул по спине так, что я на секунду вспомнил, что лёгкие у человека внутри ничем не закреплены.

— Тёмыч. Давно не виделись.

— Давно, — согласился я.

— Как долетели? У вас там дождик был?

— Там снег — здесь морось. Мы только с трапа.

— А, ну да. — Он посмотрел в сторону выхода, где за стеклянными дверями серело небо. — Я час уже здесь торчу. Рейс задержали. Сидел, смотрел в потолок. Там, кстати, интересные панели, такие…

— Степан, — сказал Макс.

Одно слово. Без повышения голоса. Без раздражения.

Степан сжал пакет чипсов, хрустнуло громче, чем надо, и замолчал.

— Что?

— Поехали.

— Ну поехали.

Он пожал плечами, скомкал пакет с чипсами, бросил в урну. Попал — и закинул сумку на плечо.

Я смотрел на эту сцену и думал, что ничего не изменилось.

Такси оказалось старой Тойотой с освежителем в виде ёлочки и радио на местной станции. Водитель — пожилой мужчина с усами — не разговаривал, что было хорошо.

Макс сел вперёд. Мы со Степаном — сзади. За окном потянулся не тот Адлер. Закрытые кафе, пальмы под дождём, лужи на тротуарах, дома с облезлыми вывесками и новыми стеклянными фасадами.

Макс впереди смотрел в телефон. Большой палец двигался быстро. Степан положил сумку на колени, перестал жевать и вдруг стал тихим.

— Как она? — спросил он.

Я понял, что он имеет в виду.

— Не знаю. Макс сказал — плохо.

Степан кивнул. Помолчал.

— Я последний раз два года назад был, — сказал он. — Всё собирался.

— Я три.

— Ну мы красавцы.

— Да.

Мы помолчали вместе.

За окном проплыло закрытое кафе с вывеской «Хачапури и море». Буква «е» в слове «море» отвалилась, осталось «мор». Степан посмотрел на вывеску. Ничего не сказал.

Дорога пошла вверх, в сторону посёлка. Дождь усилился — не сильно, но равномерно, без намерения останавливаться. Дворники на лобовом стекле ходили туда-обратно с тихим скрипом.

Чем выше мы поднимались, тем меньше становилось стекла и новых вывесок. Появлялись заборы, мокрые деревья, узкие проезды, старые дома, пристройки, виноградные лозы, которые зимой выглядели как сухие чёрные жилы.

Я смотрел в окно и думал о том, что бабушкин дом помню очень хорошо. Я помнил веранду, запах магнолии у калитки и просевшую ступеньку крыльца.

А вот её лицо последних лет — хуже. Оно размывалось, уступало место тому, более раннему, из детства. От этого стало стыдно.

— Приехали, — сказал водитель.

Я посмотрел вперёд.

Бабушкин дом стоял на склоне — такой же, как в памяти, только меньше. Виноград на веранде был голый и мокрый от дождя. Магнолия у калитки стояла без цветов. В окне горел свет.

Мы вышли из машины. Дождь шёл тихо, равномерно. Никто ничего не сказал.

Калитка открылась с тем же скрипом. Я не ожидал, что запомнил этот звук. Средняя ступенька всё ещё проседала.

Макс поднялся первым, постучал — негромко, скорее обозначая, что мы здесь. Потом открыл дверь сам, не дожидаясь.

В сенях горел свет и пахло так, как пахло всегда — старым деревом, травяным чаем и чем-то ещё, для чего у меня не было нормального слова, но что было связано только с этим домом.

Я остановился на секунду прямо в дверях. Степан толкнул меня сзади — несильно, машинально.

— Проходи.

Я прошёл.

У комода стояла мама. Она выглядела по другому, чем при звонках по видео. По моему уже года два, как мы не встречались в реальности. Мама постарела. Появились новый морщинки на лице. Но как всегда, причёска аккуратная, волосы уложены. Она всегда старалась следить за собой и отцом. В ушах, как обычно её любимые серьги, которые достались ей по наследству от её мамы.

Они с отцом приехали вчера — отец хотел успеть увидеть бабушку, и успел. Это было видно по нему сразу. Он стоял в глубине коридора, у бабушкиной двери, и был уже не отец, а сын, который сутки просидел рядом с матерью.

Я посмотрел на него внимательно и отметил что он тоже постарел. Отец оставался таким же высоким, крепким, с широкими расправленными плечами. Стоял прямо, не сутулясь. Смотрел на нас, будто контролируя всё вокруг. Его коренастая большая фигура всё ещё дышала силой, несмотря на возраст, ему же в этом году должно было стукнуть пятьдесят шесть лет.

По маме было видно, что она нас ждала. Внимательно оглядывала нас. Стояла у самой двери, будто держала её.

— Приехали, — сказала она. И сразу, без паузы:

— Тёма, ты что, в одной куртке? Там же сыро.

— Долетели, мам.

Она оглядела меня снизу вверх — как осматривают ребёнка перед школой, всё ли застёгнуто. Сняла с рукава пушинку, которой не было. Я посмотрел на её руку, и отметил, что рука её была как всегда ухожена. На пальцах как всегда кольца. Одно обручальное и ещё одно с сапфиром, которое ей когда-то дарила бабушка Нина — её свекровь. От мамы пахло каким-то тонким ароматом духов. Я не помнил такого запаха. Запах духов смешивался с запахом борща, которым пахло из кухни.

На Макса она посмотрела коротко и кивнула. Его застёгивать не надо было. Степана притянула за шею, на секунду ткнулась лбом ему в плечо и тут же отпустила.

— Поели в самолёте? — спросила она и, не дожидаясь ответа, обернулась в коридор.

— Вань. Мальчики.

Отец отлепился от стены. Подошёл. Пожал руку Максу, потом мне. Моя рука утонула в его огромной руке. Рукопожатие было крепким. Глаза смотрели обычным, карим, усталым взглядом. Причёска как всегда была короткой, но седины стало больше. Он практически весь поседел, лишь кое-где ещё проглядывали русые пряди. На лице были ясно видны морщины.

Степану он положил ладонь на затылок — коротко. У нас в семье это было почти объятие.

— Ждала вас, — сказал он.

И больше ничего. «Ждала». В прошедшем времени, хотя бабушка была ещё жива.

Из бабушкиной комнаты вышла тётя Валя — тёмный халат, усталые глаза, руки пахли лекарствами и кухней. Бабушкина родня — седьмая вода на киселе, троюродная или ещё дальше, я так и не выучил, как именно. Но родня. Жила через несколько домов и последние годы, пока бабушка сдавала, была при ней. Я знал это смутно, в основном от Макса. Мы давно приезжали сюда только гостями.

— Приехали, — сказала она негромко. — Хорошо. Она ждала.

— Как она? — спросил Макс.

— Слабая. Но в сознании. Сегодня с утра лучше немного. Может, чувствовала, что вы едете.