Сергей Черняков – Пепел душ (страница 9)

И тогда – стены треснули.

Не физически – как трескаются стены при землетрясении – а иначе. Как трескается реальность, когда в неё впихивают слишком много кошмара. Трещины побежали по колоннам из костей, по каменному полу, по самому воздуху – и через трещины полезло.

Тьма.

Не обычная тьма – не отсутствие света. Эта тьма была субстанцией – плотной, маслянистой, клубящейся, как дым из трубы, как чернила в воде, как нефть, выливающаяся из разбитой скважины. Тьма текла из трещин, заполняла углы, поднималась по стенам, и в ней – в ней – горели глаза.

Жёлтые. Сотни. Тысячи.

Те самые – из первого сна, из вчерашнего, из позавчерашнего. Глаза, в которых жил голод. Но сегодня – сегодня голод был ближе. Ощутимее. Он не просто наблюдал – он тянулся. Щупальца тьмы – тонкие, дрожащие, как пальцы слепца – ползли по полу, обвивали ноги мёртвых тел, впитывали Пепел, и с каждой поглощённой частицей глаза горели ярче, и тьма густела, и голод рос.

"Голодно…" – прошелестело из стен, из пола, из потолка, которого не было. Не слово – ощущение, вибрация, скрежет на границе слышимости, от которого заныли зубы и свело челюсть.

"Ещё…"

Шёпот шёл отовсюду – как если бы сам воздух научился говорить, как если бы тьма была языком, а голод – словами. "Ещё… ещё… ещё…" – и каждое "ещё" было голоднее предыдущего, и в этом голоде не было дна, не было предела, не было насыщения.

Пожиратель.

Он наблюдал. Через Пепел, через кошмары, через трещины в реальности – наблюдал. Не физически: Пожиратель был привязан к Сердцу Пепла, к своему алтарю, но его щупальца тянулись через каждую частицу порошка, через каждый вздох отравленного воздуха, через каждый сон каждого человека, коснувшегося Пепла. Он был везде, где был Пепел. А Пепел был везде.

Тело Егора – тело, контролируемое Кровожадным – остановилось. Нож повис в воздухе. Тот, кто внутри, почувствовал тьму – не как угрозу, нет. Как… приглашение.

И засмеялся.

Радостно. Звонко. Мальчишески – как ребёнок, увидевший качели. Смех заполнил храм, отразился от костяных колонн, от каменного пола, от тьмы, и тьма – дрогнула. Жёлтые глаза моргнули – разом, как по команде.

"Ну, здравствуй, голодный, – сказал голос изнутри тела Егора, и голос был весёлым, предвкушающим, опасным. – Давно не виделись. Скучал?"

"Нечистый…" – прошелестела тьма. Но теперь в шёпоте было не разочарование, как раньше. Любопытство. Голодное, осторожное, пробующее.

"Нечистый, – подтвердил голос с удовольствием. – Твоя еда – по ту сторону. А я – по эту. Обидно, да? Смотришь на витрину, а стекло не бьётся. Но я-то не стекло, старик. Я – кое-что поинтереснее".

Тьма потянулась к телу Егора – осторожно, как язык пробует незнакомое блюдо. Коснулась ботинка, поднялась по голени, обвила колено. Голос внутри не отшатнулся – напротив, подался вперёд, как человек, протягивающий руку к огню.

И Егор – настоящий Егор, скулящий щенком на дне собственного сознания, – почувствовал, как два голода встретились. Один – древний, безразмерный, ненасытный. Другой – маленький, человеческий, хищный. Один – жрал души. Другой – жрал… он не хотел знать что.

Они узнали друг друга. Не как враги. Как два хищника, случайно вышедших к одному водопою.

"Голодно…" – повторила тьма.

"Мне тоже, – ответил голос весело. – Всегда голодно. Но я – сам добываю. А ты – ждёшь, пока принесут. Кто из нас жальче, а?"

Тьма заколебалась. Глаза мигнули – дважды, трижды, как светофор, переключающийся с красного на жёлтый. И отступила – медленно, неохотно, втягиваясь обратно в трещины, как осьминог, втягивающий щупальца.

Тело Егора стояло посреди храма, среди мертвецов с вырезанными улыбками, с ножом в руке, и голос внутри смеялся – тихо, довольно, как кот, поймавший мышь.

"Запомни, – сказал голос тьме, – мы ещё поговорим. У нас много общего. Но ты – ко мне на поклон. Не наоборот".

И Егор – настоящий, задавленный, бессильный – закричал.

Беззвучно.

***

Он проснулся от собственного крика – но крик оборвался на полувздохе, застряв где-то между горлом и зубами, как кость, и вышел хрипом, и тело рванулось с кровати, и панцирная сетка взвыла, как живая.

Одноглаз шарахнулся – сиганул со стула, вздыбив шерсть, и забился под кровать, и оттуда горел его единственный жёлтый глаз – испуганный, настороженный.

Потолок. Трещина. Геннадий.

Реальность.

Но реальность была неправильной. Она была – не на месте, как мебель после ограбления: вроде всё стоит, но чуть сдвинуто, и глаз ловит это "чуть", и мозг вопит "тревога".

Егор сел. Тело – мокрое, дрожащее, чужое. Рубашка – прилипла к груди. Во рту – привкус. Металлический, солоноватый, густой, словно он не глотал слюну всю ночь, и она скопилась, и пропиталась чем-то, чему Егор не хотел давать название.

Он провёл языком по зубам. По дёснам. По нёбу. Привкус не уходил. Он был конкретным, физическим – не послевкусие сна, не фантомное ощущение, а реальный, ощутимый, как если бы он ел что-то… тёмное. Что-то, что имело запах и вкус крови.

"Самогон, – подумал Егор. – Самогон натощак. Раздражает слизистую. Отсюда привкус".

Объяснение. Логичное. Удобное. Хрупкое, как скорлупа.

Он встал. Ноги – ватные, нетвёрдые. Подошёл к задней двери – машинально, как вчера, как позавчера, как каждое утро, когда мир подкидывал ему новые вопросы, на которые он не хотел отвечать.

Открыл дверь.

Следы.

Не грязные – кровавые. Тёмные, бурые, подсохшие, ведущие от порога наружу – через двор, мимо сирени, к забору – и обратно. Чёткие, ровные, как отпечатки на криминалистическом снимке. Его ботинки. Его размер. Его подошва с характерной трещиной на правом каблуке.

Но теперь – с кровью.

Егор присел. Потрогал след – осторожно, кончиком пальца, как трогают рану, чтобы проверить, болит ли. Бурое вещество – подсохшее, липкое – осталось на коже. Он поднёс палец к носу. Запах – металлический, сладковатый, тошнотворный. Запах, который он знал, но не хотел узнавать.

Кровь.

Не его. На теле – ни ран, ни порезов, кроме вчерашних царапин. Новых тоже не было. Только – следы. И привкус. И необъяснимая тяжесть в животе – не сытость, нет, на этот раз другое: тошнотная, маслянистая тяжесть, как после еды, которую организм принял, но не одобрил.

Егор посмотрел на свои руки. Чистые. Подногтевое пространство – чистое. Кто-то – кто-то внутри – мыл руки. Тщательно. Перед тем как лечь обратно.

"Кот, – подумал Егор. – Кот принёс что-то. Мышь, птицу, крысу. Наследил. А привкус – самогон. А тяжесть – тушёнка на ночь. Всё объяснимо. Всё нормально. Всё -"

– Нормально, – сказал он вслух. Голос дрогнул.

Одноглаз вылез из-под кровати. Подошёл к двери, обнюхал следы – и отшатнулся. Шерсть на загривке встала дыбом. Единственный глаз расширился – зрачок превратился в чёрную монету на жёлтом поле.

Кот зашипел.

Не на Егора. На следы. На запах. На то, что пропитало порог, – чужое, опасное, неправильное.

Егор смотрел, как кот пятится от двери, и внутри – чуть левее сердца, чуть ниже лёгких – шевелилась мысль, которую он давил, топил, заливал самогоном три года:

"Это не кот. Кот не оставляет следов твоих ботинок. Кот не моет тебе руки. Кот не выходит ночью и не возвращается с кровью".

"Ну наконец-то, – сказал внутренний голос. Без сарказма. Без яда. Устало. – Маленький шажок к истине. Ещё немного – и ты начнёшь задавать правильные вопросы. Хотя – ответы тебе не понравятся".

– Это кот, – повторил Егор, обращаясь к голосу, к себе, к мирозданию, которому было плевать. – Это чёртов кот. Он охотник. Он принёс добычу.

"Охотник, – согласился голос. – Но не рыжий, одноглазый, на четырёх лапах. Другой охотник. С двумя руками, двумя ногами и ботинками сорок третьего размера. Но ты ведь это знаешь, правда? Где-то глубоко, на самом дне – знаешь. Просто боишься посмотреть".

Егор захлопнул дверь. Три замка. Три ключа. Закрыл – торопливо, путаясь, роняя ключи, подбирая, снова роняя.

Прислонился к двери. Тело дрожало – мелко, противно, как двигатель на холостых.

– Самогон, – сказал он. – Тушёнка. Кот. Ночной лунатизм. Стресс. Посттравматическое.

Он перечислял объяснения – одно за другим, как бусины на чётках, как заклинания, как двенадцать оборотов ключа. Каждое объяснение – стена между ним и правдой. Каждая стена – тоньше предыдущей.

"Длинный список, – отметил голос. – Хочешь, я добавлю ещё? Усталость. Дефицит витаминов. Повышенная тревожность. Лунные фазы. Магнитные бури. Нашествие инопланетян. Что ещё? Проклятие египетских фараонов? Плохая карма? Меркурий в ретрограде?"

– Хватит.

"Не хватит. Не хватит, пока ты не посмотришь вниз. Пока не посмотришь на свои руки. Пока не вспомнишь – что делал ночью, куда ходил, зачем нож на поясе. Но ты не посмотришь. Потому что ты, Егор, – мастер не смотреть. Три года практики. Золотая медаль по отводу глаз".

Егор прошёл в кухню. Сел за стол. Достал бутылку. Плеснул в стакан – рука дрожала, самогон плеснулся мимо, на стол, растёкся лужицей.

Выпил. Обжёг горло. Обжёг желудок. Обжёг – но не уничтожил – мысль, которая сидела внутри, как заноза, как камень в ботинке, как молочный зуб в кармане: острая, маленькая, неустранимая.