Сергей Черняков – Пепел душ (страница 10)

"Кто выходил ночью? Кто оставил следы? Кто принёс кровь на подошвах?"

Он знал ответ.

Он не хотел знать ответ.

Это были два разных знания – одно жило в теле, в костях, в животной, первобытной уверенности; другое – в голове, в рациональной надстройке, которая строила стены из объяснений и верила в них, потому что без стен – бездна.

Егор достал часы. Двенадцать оборотов ключа. Тик-так. Мир обрёл структуру.

Он протёр чайник. Медь засияла. Вскипятил воду. Заварил чай.

"Сейчас бы закурить, но как хорошо, что я не курю".

Ритуал. Мантра. Забор между собой и бездной.

Одноглаз запрыгнул на стол – осторожно, не как вчера, а с дистанцией, словно проверяя, тот ли это человек, с которым он вчера мурлыкал. Обнюхал Егора – долго, внимательно, задержавшись на руках, на шее, на подбородке. Потом – видимо, удовлетворившись результатом – сел рядом со стаканом и свернулся клубком.

– Видишь, – сказал Егор коту. – Всё нормально. Я – это я.

"Какой из тебя?" – спросил голос.

Егор не ответил.

***

День тянулся, как тянется нитка из распускающегося свитера – бесконечно, бессмысленно, с нарастающим ощущением, что скоро не останется ничего. Егор чинил. Перебирал. Протирал. Подметал. Двигался – и каждое движение было бегством: от двери с кровавыми следами, от привкуса во рту, от вопросов, на которые не хотел отвечать.

Он сел у окна на втором этаже. Посмотрел на горизонт – ломаная линия руин, жёлтое марево костянки, далёкие силуэты зданий. Небо – серое, давящее, безнадёжное.

Олег – там, за горизонтом. В белой маске. С мешочком Пепла на поясе. С пустыми глазами и заученными словами. Мальчик, который знал двести тринадцать видов динозавров. Мальчик, который верил в зубную фею. Мальчик, чей молочный зуб лежал в кармане отца – человека, который три года пил, чинил часы и прятался.

Егор достал молочный зуб. Маленький, белый, с неровным корешком.

Сжал.

Острый край впился в ладонь – привычной, необходимой болью. Болью, которая якорила. Болью, которая напоминала: ты ещё жив, и есть ещё кто-то, ради кого стоит быть живым.

– Я найду тебя, – прошептал он.

"Ты говоришь это каждый день, – сказал голос. Без сарказма. Без яда. Просто – констатируя. – Каждый день – одно и то же обещание, один и тот же стакан, один и тот же заколоченный дом. Но знаешь, что изменилось? Следы. Кровавые следы у двери. Они ведут наружу. Кто-то – внутри тебя – уже выходит. Каждую ночь. Без спроса. Без памяти. Вопрос: как долго ты будешь сидеть, пока тебя не выведут принудительно? И куда приведут?"

Егор сжал зуб сильнее. Ладонь побелела.

– Завтра, – сказал он. – Завтра начну искать.

"Завтра, – повторил голос. – Всегда завтра. Но ты знаешь, что самое страшное в слове "завтра", Егор? Оно конечно. Однажды "завтра" не наступит. Для Марины – не наступило. Для Олега – каждое "завтра" – ещё один день в маске. Ещё один ритуал. Ещё один мешочек Пепла. А ты – чистишь чайник".

Егор разжал кулак. Вмятина от зуба – красная, полукруглая, – горела на ладони.

Он убрал зуб в карман. Застегнул пуговицу. Встал.

Прошёл на кухню. Сел за стол. Посмотрел на бутылку.

Бутылка была на две трети пуста. Мутная жидкость качалась внутри – лениво, сонно, как маятник, теряющий амплитуду. Ещё день – и кончится. Потом – вторая, из подвала. Потом – третья. Потом – последняя.

А потом – ничего.

Ничего между ним и правдой. Ничего между ним и памятью. Ничего между ним и голосом, который станет громче, и следами, которые станут кровавее, и вопросами, на которые придётся ответить.

Егор плеснул самогон в стакан. Бутылка оскудела ещё на палец.

Выпил.

"Сейчас бы закурить, – подумал он. – Но как хорошо, что я не курю".

За стенами – мёртвый город. Костянка. Белые маски. Пепел.

За горизонтом – храм. Мальчик. Сын.

Внутри – голос. Тьма. Следы.

И часы – тик-так, тик-так, тик-так – отсчитывали секунды. Каждая – на вес золота. Каждая – впустую.

Одноглаз запрыгнул на колени. Потоптался. Улёгся. Замурлыкал – хрипло, ровно, как заводящийся мотор, как двигатель, который не знает, что горючее на исходе.

Егор положил руку на кота. Тёплый. Живой. Настоящий.

Всё остальное – вопросительные знаки.

Он сидел, гладил кота, пил самогон и смотрел, как уровень в бутылке падает – медленно, неумолимо, как падает песок в часах, как падает надежда, как падает всё, что не держится ни за что.

– Завтра, – повторил он.

Одноглаз моргнул. Хвост дёрнулся.

"Завтра, – эхом отозвался голос, и в этом эхе было что-то новое – не насмешка, не яд, не сарказм. Что-то, похожее на усталость. Или на согласие. Или на ту тишину, которая наступает перед обвалом. – Завтра. Ладно. Посмотрим".

Бутылка пустела.

Часы тикали.

За стенами – тьма, костянка, Пепел.

А где-то – далеко, за горизонтом, в храме из костей и кошмаров – Пожиратель шевельнулся. Не физически – он был привязан к Сердцу Пепла, к алтарю, к якорю. Но его внимание – огромное, голодное, древнее – было направлено сюда. На заколоченный дом на окраине мёртвого мегаполиса. На человека с двумя голосами и одним котом. На нечистого, внутри которого жило что-то, откликнувшееся на зов тьмы не страхом – смехом.

Интересно.

Интересно – и голодно.

Всегда – голодно.

А Егор – Егор сидел за столом, с котом на коленях, с пустеющей бутылкой и полным карманом обещаний, которые пахли перламутром и молоком, и не знал, что ночью – снова – его тело встанет, наденет ботинки, откроет три замка тремя ключами, выйдет в темноту – и вернётся. С кровью на подошвах, с сытостью в животе, с привкусом на языке.

И что утром – снова – он не вспомнит ничего.

И спишет всё на кота.

И на самогон.

И на стресс.

И завтра – завтра – начнёт искать.

Завтра.

Как всегда.

Но бутылка пустела, и завтра – приближалось.

Глава 3. Сердце Пепла

В путь

Бутылка кончилась на двадцать первый день.

Егор помнил это точно – не потому, что считал дни, а потому, что каждый день был привязан к уровню жидкости в бутылке, как маятник привязан к точке подвеса. Первая бутылка – четыре дня. Вторая, из подвала, – пять, потому что он пытался растягивать. Третья – снова четыре. Четвёртая – последняя, заветная, двойной перегонки, крепкая, как удар молотком, – восемь дней. Восемь дней по три стакана: утренний, дневной, вечерний. Литургия часов, переведённая на язык самогона.

На двадцать первый день он перевернул бутылку над стаканом. Мутная капля повисла на горлышке – дрогнула, растянулась, упала. Одна. Единственная. Последняя.