Сергей Черняков – Пепел душ (страница 11)

Егор поставил бутылку на стол. Пустую. Прозрачную. Бесполезную.

– Вот и всё, – сказал он.

Одноглаз сидел на подоконнике и смотрел в окно. Не обернулся. Коту было плевать на экзистенциальные кризисы алкоголиков – у него были свои проблемы: воробей на ветке сирени, недосягаемый, наглый, чирикающий с интонацией, которая явно оскорбляла кошачье достоинство.

"Ну, – сказал внутренний голос с той особенной бодростью, которая появлялась у него в самые неподходящие моменты, – добро пожаловать в реальность. Двадцать один день анестезии – и вот мы здесь. Без наркоза. Без подушки безопасности. Без ничего. Сейчас бы закурить, но как хорошо, что я не курю. Хотя, может, стоило бы начать – хоть какая-то зависимость, которую ещё не потерял".

Егор не ответил. Он смотрел на стакан – на ту единственную каплю, что растеклась по дну, – и думал: вот он, момент. Тот самый "завтра", которое наступило. Двадцать одно "завтра", нанизанные на нитку, как бусины, как дни, как обещания, которые он давал себе каждый вечер и нарушал каждое утро.

Через два часа начался тремор.

***

Абстиненция пришла не сразу – подкрадывалась, крала тело по частям. Сначала – мелкая дрожь в пальцах. Почти незаметная. Егор списал на холод – утро было промозглым, осенний воздух сочился сквозь щели.

Потом дрожь перебралась в руки. В предплечья. В плечи. К полудню тряслось всё тело – мелко, противно, неостановимо. Часовой механизм с расхлябанным анкером: без балансировочного камня, без грузика, без смысла.

Егор сидел за столом и пытался удержать кружку с кипятком. Кружка плясала в руках – горячая вода плескалась через край, обжигая пальцы, но пальцы не чувствовали – они были заняты дрожью, дрожь была их единственной функцией, их призванием, их смыслом существования.

"Красивое зрелище, – прокомментировал голос. – Тридцатипятилетний мужчина не может удержать кружку. Марина бы оценила. Она бы сказала – "Ты же здоровый мужик, а боишься кружки". Хотя нет. Она бы не сказала. Она – Пепел. Пепел ничего не говорит".

– Заткнись.

"Не заткнусь. Я – единственное, что у тебя осталось. Ну, ещё кот. Но кот не разговаривает. А я – разговариваю. Хочешь послушать про абстиненцию? Я знаю много интересного. Или ты знаешь. Или мы оба знаем – граница размыта, как твоё отражение в зеркале, которое ты третий день избегаешь".

Егор знал, что будет дальше. Не из учебников – из опыта. Первый раз бросил через полгода после потери семьи: продержался двое суток, потом блевал кровью и видел крыс на стенах. Второй раз – четыре дня, на пятый – судороги.

Теперь начиналась вторая стадия – та, где тело окончательно перестаёт притворяться. Тремор усиливался с каждым часом. Потливость – ледяная, липкая, пропитавшая одежду и простыни. Сердце колотилось на сто тридцать ударов в минуту – он считал, прижав пальцы к шее, потому что считать было единственным, что он ещё мог контролировать.

Впереди – третья стадия. Галлюцинации. Тени на стенах обретают форму, мёртвые предметы оживают, мурашки превращаются в насекомых под кожей. А за третьей – четвёртая, последняя. Белая горячка. Судороги. Температура за сорок. Без медицинской помощи – а медицинской помощи больше не существовало – четвёртая стадия убивала. Просто и буднично.

Егор был на второй. Тремор. Тошнота. Пот – холодный, вонючий, кислый. Сердце колотилось так, что рёбра гудели. Он лежал на кровати, свернувшись в позу эмбриона, и одеяло было мокрым, и простыня была мокрой, и мир сужался до размера матраса, до размера тела, до размера пульсирующей боли в висках.

Одноглаз лежал рядом. Прижимался тёплым боком к животу Егора и мурлыкал – ровно, методично, как метроном. Единственный постоянный звук в расползающейся вселенной.

"Ты можешь умереть, – сообщил голос. Буднично, без драмы, как диктор прогноза погоды. – Реально умереть. Сердце откажет, или мозг закоротит, или просто блеванёшь и захлебнёшься, как рок-звезда, только без рока и без звезды. Красивый финал: мужчина, который три года обещал спасти сына, сдох от абстиненции в заколоченном доме с одноглазым котом. Пулитцеровская премия по самоуничтожению".

Егор стиснул зубы. Тремор бил челюстью о челюсть – щёлк, щёлк, щёлк, – и он прикусил язык, и во рту стало солоно от крови, но даже эта боль была лучше, чем та, что внутри.

Он пережил ночь.

Утром – рвота. Долгая, мучительная, на четвереньках над ведром. Желчь – жёлтая, горькая, тягучая, как вопросы без ответов. Потом – слабость. Такая, что ноги подгибались при попытке встать, и мир кренился, и стены плыли, и потолок с трещиной-молнией и Геннадием в углу покачивался, как палуба корабля.

Он пережил второй день.

На третий – стало легче. Не "хорошо" – хорошо в этом мире не было уже давно, – но легче. Тремор ослаб до лёгкой дрожи. Тошнота отступила – осталась фоновым гулом, как шум дороги за окном, которого уже не замечаешь. Сердце успокоилось до ста ударов. Пот высох. Мир перестал крениться и встал на место – неровно, криво, с характерным скрипом, но встал.

Егор сел на кровати. Спустил ноги на пол. Линолеум – холодный, привычный, реальный.

– Я жив, – сказал он.

"К сожалению или к счастью – вопрос открытый, – ответил голос. – Но факт неоспорим. Ты жив. Без самогона. Без анестезии. Голый, как провод, и такой же опасный. Что теперь, герой?"

Еда. Нужна была еда. Последняя банка тушёнки ушла позавчера – он съел её холодной, ложкой, прямо из банки, не чувствуя вкуса, как механизм, заправляющий топливом другой механизм. Осталось – ничего. Сухари – кончились. Сахар – кончился. Чай – кончился. Соль – ещё была, горсть, на дне жестянки, и эта горсть соли была единственным запасом в доме, не считая кота и двух пар часов.

Нужна была вылазка.

***

Егор вышел на четвёртый день трезвости – прислушиваясь к каждому шороху, осматривая каждый угол, останавливаясь на каждом перекрёстке. Ноги ещё подрагивали, но несли – и это было достаточно. Одноглаз увязался следом – рыжий, облезлый, с одним глазом, сияющим жёлтым огнём в серой мгле утра. Кот двигался бесшумно, прижимаясь к стенам, – профессиональный разведчик, четырёхлапый спецназ, не нуждающийся ни в инструктаже, ни в командовании.

Мёртвый город лежал вокруг, как обычно, – неподвижный, равнодушный, гниющий. Ржавые остовы машин. Провалившиеся крыши. Костянка – жёлтая, ядовитая, жадная – лезла из каждой трещины, из каждого шва, из каждого сантиметра земли, не занятого бетоном. Она была везде, как Пепел, как тьма, как голод, – разница лишь в том, что костянка была видима, осязаема, и от неё можно было отойти на шаг.

Егор шёл к складу – бывшему продуктовому магазину на перекрёстке, давно разграбленному, но иногда в подсобке ещё находилось что-то: забытая банка, пачка макарон за стеллажом, бутылка воды под мусором. Мелочи, крохи – но в мире, где крохи были единственной валютой, каждая мелочь стоила жизни.

Он свернул за угол – и замер.

Голоса.

Человеческие, живые, грубые – два мужских, один женский. Шли от склада – изнутри, через выбитые окна, через дыры в стенах. Егор отпрянул за угол, прижался к кирпичной кладке, присел. Одноглаз – мгновенно, без команды – нырнул под ржавый остов "Газели" и затих.

Мародёры.

Егор видел их через щель в стене – три фигуры, грязные, обросшие, в самодельной броне из автомобильных ковриков и обрезков жести. Один – здоровый, с бородой до груди, перетянутой резинкой. Второй – худой, нервный, с тиком на левом глазу. Третий – женщина, коренастая, с обритой наполовину головой и шрамом через всю левую щёку.

Они сидели на перевёрнутых ящиках и жрали – что-то из банки, ложками, чавкая и переговариваясь с набитыми ртами.

– …говорю тебе, видел своими глазами, – бородатый ткнул ложкой в воздух, разбрызгивая соус. – Молодой жрец. Совсем пацан, лет четырнадцать. Тощий, глазищи – во, в пол-лица. В белой маске, как все эти ебанутые, но маска – другая. Не гладкая. С узором. Типа, особенный.

– Много их там особенных, – женщина сплюнула. – Каждый второй – "избранный". Каждый первый – мертвец.

– Не, ты послушай. Этого – три года назад забрали. Три года, Зина. Мелкий был, совсем дитё. А теперь – жрец. Настоящий. Ритуалы проводит. Пепел раздаёт. Говорят, Властелин к нему лично обращается.

Три года назад.

Четырнадцать лет.

Забрали ребёнком.

Егор перестал дышать. Сердце, четыре дня назад колотившееся от абстиненции, теперь остановилось – на секунду, на вечность, – и мир сжался до размера щели в стене, до размера слов бородатого мародёра, до размера трёх фактов, совпавших с точностью часового механизма.

Олег.

Олегу было одиннадцать. Три года назад. Сейчас – четырнадцать.

"Совпадение, – сказал внутренний голос. Но без обычной издёвки. Тихо, осторожно, как сапёр говорит "провод". – Или нет. Сколько детей забрали три года назад? Десятки. Сотни. Но сколько из них стали жрецами?"

– Где это? – спросил нервный с тиком, облизывая ложку. – Где видел?

– У храма, блять, где ж ещё. На восточной стороне. Там теперь обряды каждую неделю. Народ тащат – кого добровольно, кого силком. Пепел – рекой. Властелин жрёт, не нажрётся.

– А Сердце? – женщина понизила голос. Егор подался вперёд, рискуя быть замеченным. – Сердце – правда?

Бородатый замолчал. Посмотрел по сторонам – машинально, не потому что чуял опасность, а потому что привычка, инстинкт, выживание. Егор вжался в стену.