Сергей Черняков – Пепел душ (страница 13)

Грибы. Осенний лес был щедр: подберёзовики – крепкие, с серой шляпкой на толстой ножке – росли семьями у берёз. Опята – гроздьями на поваленных стволах, мелкие, рыжеватые, с кольцом на ножке. Егор срезал только те, которые знал наверняка, – осторожничал, потому что ошибка стоила жизни: бледная поганка, например, похожа на шампиньон, только пластинки – белые, а не розовые, и вольва у основания ножки – мешочек, которого у шампиньона нет. Путаница – и через три дня отказывает печень. Без больниц, без пересадки, без шансов.

Калина. Красные гроздья висели на кустах у ручья – яркие, кислые, горькие. Егор ел их горстями – морщась от горечи, но ел, потому что калина – это витамин С, это энергия, это хоть что-то живое в пустом желудке. После заморозков калина слаще, но заморозков ещё не было, и горечь драла горло, как самогон, только без анестезии.

Рыбалка. На второй день пути Егор вышел к речке – неширокой, мутной, с вязким глинистым дном. Рыба была – он видел всплески, видел расходящиеся круги, видел тень, мелькнувшую под водой. Достал леску, крючок, привязал к палке. Наживка – дождевой червь, выкопанный из-под бревна. Но клёва не было – час, два, ничего.

Тогда – резинка. Старый, дедовский способ, который Егор знал из детства, когда дед брал его на рыбалку и учил ловить на донку с резиновым амортизатором. Принцип простой: к основной леске через карабин крепится кусок авиамодельной резины – длинный, эластичный, – а к резине – тяжёлый груз: камень, обмотанный проволокой. Груз забрасывается в воду один раз и лежит на дне. Рыбак тянет леску на себя – резина растягивается – вешает наживку – отпускает – резина сжимается, утягивая крючки с наживкой обратно на глубину. Не нужно перезабрасывать, не нужно пугать рыбу плеском. Тихо, экономно, эффективно.

Резины у Егора не было – авиамодельной, во всяком случае. Но был жгут из аптечки – латексный, тянучий, вполне годный. Егор отрезал кусок, привязал к леске, нагрузил камнем, забросил. Через полчаса – первая рыба: окунь, мелкий, с ладонь, полосатый, колючий. Через час – ещё два. Не пир – но ужин.

Он жарил рыбу на углях – без сковороды, на раскалённых камнях. Одноглаз получил голову и хвост – справедливость, учитывая, что кот сам поймал мышь утром и уже был сыт, но от рыбьей головы не отказался из принципиальных соображений.

"Первобытный человек, – прокомментировал голос. – Homo sapiens в естественной среде обитания. Жарит рыбу на камнях, ест руками, спит под ёлкой. Цивилизация за три года проделала путь в тридцать тысяч лет назад. И знаешь что? Тебе идёт. Ты наконец выглядишь так, как чувствуешь себя, – как дикарь, потерявший всё, кроме инстинктов".

– И кроме тебя, – буркнул Егор.

"Ну, я – бонус. Бесплатное приложение. Голос в голове, который не затыкается. Каждому дикарю – по голосу. Древние называли это "духи предков". Современные – "диссоциативное расстройство". Суть одна: ты не один. Даже когда хочешь быть один. Особенно тогда".

На третий день пути Егор смастерил арбалет.

Не настоящий – настоящий требовал мастерской, инструментов, стали, – а самодельный, грубый, функциональный. Основа – рогатина: толстая ветка ясеня, раздвоенная буквой Y, крепкая, упругая. Дуга – из молодой берёзы, срезанной у основания, где древесина самая плотная и гибкая. Тетива – из бельевой верёвки, скрученной вдвое для прочности. Ложе – прямая доска, отщеплённая от поваленного забора на опушке, обструганная ножом.

Спусковой механизм – самое сложное. Егор вырезал его из куска твёрдого дерева – дуба, который нашёл неподалёку: зацеп для тетивы и рычаг, освобождающий её при нажатии. Примитивно, но работало. Болты – прямые ветки, заточенные на конце, с оперением из бересты, привязанным ниткой.

Он испытал арбалет на дереве – выстрелил с десяти метров. Болт вошёл в ствол берёзы на два пальца. Не убийственно, но – при попадании в мягкие ткани – достаточно, чтобы остановить.

"Оружие, – сказал голос с одобрением, которое Егор предпочёл бы не слышать. – Наконец-то. Три года – кулаки и кухонный нож. Теперь – арбалет. Прогресс. Может, через месяц дорастёшь до катапульты. Через год – до ядерной бомбы. Хотя нет, ядерную уже использовали. Или не использовали. Мир кончился по-другому, верно? Люди просто… закончились. Как бутылка самогона. Как терпение. Как всё".

Егор закинул арбалет за спину – рядом с рюкзаком, – и пошёл дальше.

***

На четвёртый день Егор встретил человека.

Сначала – запах. Дым, но не лесного пожара – костровой, жилой, с примесью жареного мяса и чего-то сладковатого, вроде печёных яблок. Запах, от которого рот наполнился слюной, а ноги сами понесли вперёд.

Потом – голос. Мужской, хриплый, напевающий что-то немелодичное и жизнерадостное, как похоронный марш в исполнении оптимиста.

Потом – костёр. Поляна. Фигура.

Человек сидел у костра, скрестив ноги, и помешивал что-то в жестяной банке палкой. Он был лыс – абсолютно, зеркально, словно голову брили каждый день, и кожа черепа блестела в свете костра, как полированная кость. Лицо – изрезанное шрамами: один – через левую бровь, глубокий, рваный, превративший бровь в два несоединимых берега; другой – от уха к подбородку, тонкий, хирургический, словно нарисованный скальпелем. Третий – на шее, поперёк кадыка, жёлтый, старый, растянутый.

Но одежда. Одежда – отдельная история.

Бордовый бархатный пиджак. Потёртый, с протёршимися локтями, с оторванной нижней пуговицей, с пятном непонятного происхождения на лацкане – но бархатный. Бордовый. Театральный. На фоне леса, костра, апокалипсиса – это выглядело так, будто персонаж оперетты заблудился в декорациях фильма-катастрофы.

Под пиджаком – грязная майка. Штаны – камуфляжные, военные. Ботинки – тяжёлые, армейские, шнурованные до середины голени. И на запястье – часы. Наручные, с металлическим браслетом, с разбитым стеклом, – но тикающие. Человек постукивал по ним пальцем – ритмично, задумчиво, как постукивают по подлокотнику кресла в ожидании чего-то.

Одноглаз зашипел.

Егор замер – за деревом, в тени, с арбалетом наготове. Болт – в ложе. Тетива – натянута. Палец – на спуске.

Человек перестал помешивать. Поднял голову. Посмотрел точно туда, где стоял Егор, – точно, без ошибки, без поиска, как будто видел сквозь дерево, сквозь тень, сквозь саму ночь.

– Можешь стрелять, – сказал он. Голос – низкий, чуть надтреснутый, с интонацией человека, которому одинаково безразличны жизнь и смерть. – Или можешь сесть и поесть. Каша с грибами. Не шедевр, но и не яд. Хотя – кто теперь отличит.

Егор не двигался. Палец на спуске. Сердце – молотком.

– Я тебя заметил час назад, – продолжил человек, помешивая кашу. – Ты ломишься через лес, как медведь в супермаркете. Ветки не пригибаешь, следы не прячешь, костёр – ну, костёр ты не жёг, это плюс. Но кот – кот тебя выдаёт. Рыжее пятно в зелёном лесу. Маяк.

Одноглаз, будто поняв, что говорят о нём, вышел из-за дерева и направился к костру – спокойно, уверенно, как к себе домой. Обнюхал человека. Обнюхал банку с кашей. Сел.

– Кот одобряет, – сказал человек и почесал Одноглаза за ухом.

Егор вышел из тени. Арбалет – направлен вниз, но палец – рядом со спуском.

– Кто ты? – спросил он.

Человек посмотрел на него – снизу вверх, с прищуром, с той оценивающей задержкой, с которой смотрят на вещь, прежде чем решить, стоит ли она усилия.

– Виктор, – сказал он. – Просто Виктор. Без отчества, без фамилии, без звания. Был – Виктор Сергеевич Литвинов, боец-охранник, восьмой разряд, двести тринадцать зачищенных объектов. Теперь – просто Виктор. Бомж в бархатном пиджаке. Звучит как название арт-хаусного фильма, который никто не станет смотреть.

Он усмехнулся – широко, обнажив неровные зубы, один из которых – передний верхний – был сколот наискось, придавая улыбке хищный, слегка безумный вид.

– А ты? – спросил Виктор.

– Егор.

– Просто Егор?

– Просто Егор.

– Ну, просто Егор, – Виктор указал палкой на бревно по другую сторону костра, – садись. Или стой – мне-то что. Но кот уже сел, а быть невежливее кота – это, знаешь, низкая планка.

Егор сел. Арбалет – положил на колени, стволом к Виктору. Не угроза – обозначение границ.

Виктор зачерпнул кашу, протянул банку.

– Ешь. Ты выглядишь, как человек, который последний раз ел нормально при Брежневе.

– Я ем, – буркнул Егор, но банку взял. Каша – горячая, густая, с грибами и чем-то, похожим на дикий лук, – обожгла губы и рухнула в пустой желудок, как камень в колодец. Тело отозвалось мгновенно: тепло, тяжесть, благодарность каждой клетки, каждого органа, каждого измученного абстиненцией нейрона.

– Откуда пиджак? – спросил Егор, жуя.

Виктор посмотрел на свой лацкан – с нежностью, с которой смотрят на домашнее животное или на фотографию покойника.

– Театр. Городской драматический. Разграбленный, конечно, – декорации растащили на дрова, кресла – на растопку, люстру – хрен знает куда. Но костюмерная – костюмерная осталась. Три сотни костюмов. Гамлет, Отелло, Три сестры, Ревизор. Я выбрал бархатный пиджак. Потому что – ну, сам посмотри. – Он расправил лацканы, выпрямился, задрал подбородок. – Конец света – не повод выглядеть как дерьмо. Конец света – это повод выглядеть как дерьмо, но в бархате.

Егор не улыбнулся. Или улыбнулся – краем, скупо, мышцами, которые давно разучились это делать.