Сергей Черняков – Пепел душ (страница 14)

– Куда идёшь? – спросил Виктор.

– На восток. К храму.

Виктор перестал помешивать. Постучал пальцем по часам – тук, тук, тук. Посмотрел на Егора – долго, оценивающе, без улыбки.

– К храму, – повторил он. – К храму Властелина. Туда, где маски, Пепел, обряды и всё остальное весёлое. Ты – что, сумасшедший?

– Мой сын там.

Тишина. Костёр потрескивал. Одноглаз вылизывал лапу.

Виктор медленно кивнул. Постучал по часам ещё раз – тук.

– Сын, – сказал он. – Понятно. Сколько?

– Четырнадцать. Забрали три года назад.

– Жрец?

– Возможно.

Виктор присвистнул – негромко, сквозь зубы.

– Ну, просто Егор, – сказал он, – ты либо самый храбрый человек, которого я встречал, либо самый тупой. Хотя – в наше время это одно и то же.

Он помолчал. Постучал по часам. Посмотрел на огонь.

– Мне некуда идти, – сказал Виктор. – Вообще никуда. Уже полгода. Бреду – то туда, то сюда. Ем что найду. Сплю где упаду. Живу – потому что не нашёл достаточно веской причины не жить. Не путай с желанием жить – это другое. Это – инерция. Тело дышит, сердце бьётся, ноги идут. А зачем – хороший вопрос. Философский. Не для костра.

Он поднял голову и посмотрел на Егора – прямо, без прищура, без оценки.

– Вдвоём веселее умирать, – сказал Виктор. – Если ты не против попутчика в бархатном пиджаке. Я не много ем, не храплю – ладно, храплю, но негромко – и умею драться. Ну, умел. Сейчас – скорее, умею не умирать, что тоже навык.

"Не доверяй ему, – сказал голос внутри. Резко, категорично. – Лысый, в шрамах, слишком весёлый для этого мира. Таких весёлых – боятся. Или они боятся сами. Одно из двух".

Егор посмотрел на Виктора. На шрамы. На бархатный пиджак. На часы, по которым он постукивал – тук, тук, тук, – как постукивают по двери, прося впустить.

– Идём, – сказал Егор.

Виктор ухмыльнулся – той самой хищной, сколотозубой ухмылкой.

– Идём, – повторил он. – И вот что, просто Егор: если я по дороге сдохну – забери пиджак. Не хочу, чтобы он пропал. Бархат – это вечность. Всё остальное – временно.

***

Они шли вместе – Егор, Виктор и Одноглаз. Три существа, каждое из которых потеряло достаточно, чтобы больше не бояться потерь. Или – бояться, но идти.

Виктор оказался тем, кем представился: бывшим бойцом, грубым, громким, с манерами человека, привыкшего к казармам и окопам. Он шагал широко, тяжело, ломая ветки под ботинками, как танк, и при этом умудрялся не производить ни одного лишнего движения – военная экономия, вбитая в мышцы, как ритм вбит в маятник.

Он говорил много. Слишком много – для леса, для тишины, для человека, идущего к храму, где ждала смерть.

– …и вот, значит, стою я в этом театре, – рассказывал Виктор, перешагивая через поваленное дерево, – а вокруг – кресла перевёрнутые, сцена в дырках, занавес оборванный. И на сцене – скелет. Натуральный, человеческий, в костюме Гамлета. Представляешь? Череп – рядом, на полу. Бедный Йорик, блять. Я постоял, посмотрел и подумал: вот оно, идеальное представление. Один актёр, одна роль, вечный аншлаг. Зрителей нет, но кому они нужны.

Егор молчал. Слушал. Не потому, что было интересно, – а потому, что человеческий голос – живой, внешний, принадлежащий другому телу – заполнял пустоту, которую раньше заполнял самогон.

"Он болтает, как попугай, – заметил внутренний голос. – Болтает, чтобы не молчать. Молчание для таких – яд. Молчание – это когда слышишь себя. А себя он слышать не хочет. Вопрос – почему. У каждого болтуна – свой мертвец в шкафу. У этого, судя по шрамам, – целое кладбище".

К ночи они остановились на поляне – небольшой, с ручьём на краю, с плоскими камнями, удобными для сидения. Виктор разжёг костёр – быстро, профессионально, тремя движениями: стружка, искра, дыхание. Огонь занялся мгновенно, как будто ждал.

– Ты часовщик? – спросил Виктор, кивнув на карман, из которого торчала цепочка часов.

– Сын часовщика.

– Одно и то же. Часовые мастера – они как алкоголики: передаётся по наследству.

Егор не улыбнулся.

– А ты – боец.

– Был. Теперь – бродяга. Боец – это когда есть за что биться. Бродяга – когда нет. Я – второе. Пока.

Он постучал по часам. Тук. Тук.

– Зачем ты стучишь? – спросил Егор.

Виктор посмотрел на запястье. На разбитое стекло, под которым стрелки стояли – мёртвые, застывшие, как маятник без пружины.

– Привычка, – сказал он. – Часы не ходят. Давно. Но я стучу. Как будто – если достаточно стучать – они пойдут. Глупо, да?

Егор достал карманные часы. Открыл крышку. Показал Виктору – циферблат, стрелки, секундную стрелку, бегущую по кругу. Тик-так.

– Могу посмотреть, – сказал он. – Твои. Если хочешь.

Виктор посмотрел на него – странно. С выражением, которого Егор не смог прочитать. Удивление? Благодарность? Настороженность?

– Потом, – сказал Виктор. – На привале. Если доживём.

Одноглаз лежал между ними – ровно посередине, как медиатор, как нейтральная полоса, как знак равенства между двумя неизвестными. Мурлыкал. Хвост подрагивал.

"Два сломанных механизма, – сказал голос внутри. – Один – с работающими часами и нерабочей головой. Другой – с нерабочими часами и… посмотрим, с чем. Занятная пара. Сейчас бы закурить, но, кажется, тут намечается кое-что поинтереснее сигареты".

***

Кошмар пришёл на вторую ночь совместного пути.

Егор стоял в лесу – не в том лесу, через который они шли, а в другом, кошмарном, где деревья были чёрными, и кора на них пульсировала, как вены, и ветви тянулись вниз, как пальцы, и земля под ногами хлюпала чем-то тёплым и тёмным.

Он не был собой. Снова – как в храме, как в прошлых снах – тело двигалось без его воли, ноги шли, руки работали, и нож – тот же нож, мокрый, знакомый – лежал в ладони, как влитой.

Охотники. Трое. Мародёры или бродяги – какая разница. Они бежали через лес, спотыкаясь, хрипя, ломая ветки. Убегали. От него.

От того, кто был внутри.

Тело Егора двигалось бесшумно – нечеловечески бесшумно, как тень, как дым, как мысль. Ноги ступали между сухими ветками, не задевая ни одной. Руки раздвигали кусты – мягко, точно, без единого шороха. Глаза – его глаза – видели в темноте, как видит кошка: чётко, контрастно, с проступающими контурами каждого дерева, каждого камня, каждого убегающего тела.

Первый – споткнулся. Упал. Не успел подняться. Нож вошёл – быстро, тихо, как ключ в замок, – и тело на земле дёрнулось и затихло. Тот, кто внутри, наклонился – проверил. Удовлетворённо хмыкнул. Пошёл дальше.

Второй – обернулся. Увидел. Закричал – коротко, сипло, как птица с перерезанным горлом. Побежал быстрее. Но тело Егора было быстрее – всегда быстрее, всегда точнее, всегда на шаг впереди. Нож – в спину. Между лопатками. Второе тело рухнуло лицом в грязь.

Третий – самый быстрый, самый отчаянный – добежал до ручья. Перепрыгнул. Обернулся – и увидел Егора, стоящего на другом берегу, с ножом, с улыбкой, с глазами, в которых не было ничего человеческого.

– Пожалуйста, – прохрипел третий. – Пожалуйста, не надо.

И тот, кто внутри, засмеялся. Тем же смехом – радостным, мальчишеским, звонким, – от которого кровь стыла и уши горели.

– Надо, – сказал он голосом Егора. – Очень надо. Мне – всегда надо.

И прыгнул.

Вода – ледяная, чёрная – обняла ноги. Третий побежал – и снова упал, и снова поднялся, и снова побежал, и Кровожадный – тот, кто внутри, тот, кого Егор считал совестью, голосом, раздражителем, – Кровожадный шёл за ним, не торопясь, получая удовольствие от погони, как кот получает удовольствие от мыши, как хищник получает удовольствие от добычи.

И тогда – из-за деревьев, из темноты, из той части кошмара, которая не принадлежала ни Егору, ни Кровожадному, – полезли глаза.

Жёлтые. Сотни.

Они наблюдали. Не мешали. Не помогали. Просто – смотрели. С голодом, да. С любопытством, да. Но ещё – с одобрением. Жёлтые глаза одобряли. Тьма одобряла. Пожиратель, привязанный к Сердцу Пепла за сотни километров отсюда, но простирающий щупальца через каждый кошмар, через каждую частицу порошка, – одобрял.

Кровожадный поднял руку с ножом – в приветствии? В салюте? – и подмигнул тьме.