Сергей Черняков – Пепел душ (страница 3)

Между ними – женщина. Молодая, грязная, в рваной куртке. Волосы слиплись, лицо – в пыли и слезах. Она упиралась – слабо, отчаянно, как муха в паутине, – но двое держали её под руки, а третий шёл впереди, не оглядываясь.

– Мой ребёнок! Он там один! Пожалуйста!

– Ребёнок тоже увидит свет, – голос из-за маски. – Его приведут.

Они прошли в двадцати метрах от колодца. Двадцать метров – ширина школьного спортзала, длина плавательной дорожки, расстояние, которое можно преодолеть за три секунды бегом.

Рука Егора легла на арбалет. Пальцы нащупали приклад, соскользнули к спусковой скобе. Болт – заряженный, он всегда носил заряженным – смотрел в землю. Три секунды. Поднять, прицелиться, выстрелить. Первый упадёт. Нож – для второго. А третий?

Третий – с ножом. И если Егор промахнётся – а руки дрожали, дрожали так, что верёвка от ведра плясала, – третий дойдёт до него раньше, чем он перезарядит. А потом найдут дом. Найдут припасы.

И не найдут никого, кто пойдёт за Олегом.

Пальцы разжались. Арбалет остался за спиной.

Он вжался в бетон колодца и не дышал. Сердце колотилось так громко, что казалось – весь мёртвый город слышит этот стук, и культисты сейчас обернутся, и белые маски повернутся к нему, и скажут: "Нечистый".

Женщина закричала – протяжно, безнадёжно. Культисты повели её за угол дома. Голоса стали тише. Крик оборвался. Тишина.

Егор не шевелился ещё пять минут. Может, десять. Может, час – он не считал. Руки дрожали. Верёвка врезалась в ладони, а он не замечал.

А потом – голос. Не снаружи. Внутри.

"Молодец, герой. Великолепное выступление. Десять баллов из десяти за прятки".

Голос был его собственным, но другим – едким, насмешливым, с ядовитой интонацией учителя, отчитывающего двоечника. Егор знал этот голос. Слышал его каждый день – в моменты трусости, в моменты слабости, в моменты, когда правда подбиралась слишком близко.

"Женщину уводят на смерть, а ты обнимаешь колодец, как любимую бабушку. Скажи, герой, тебе хотя бы стыдно? Или стыд тоже закончился, как и всё остальное в этом мире?"

– Заткнись, – прошептал Егор.

"Я бы заткнулся, но тогда кто будет тебе напоминать, какое ты дерьмо? Это ведь мой основной функционал – держать тебя в курсе. Ты – трус, Егор. Большой, здоровый, тридцатипятилетний трус с арбалетом за спиной и мочевым пузырём вместо сердца".

– Их было трое. С ножами.

"О, ножи! Какой ужас! Три ножа! Против мужика с арбалетом, мышцами и полным набором конечностей! Да ты пришёл бы домой с нуля! А женщина… ну, женщина стала бы Пеплом, но зато ты бы не поцарапался. Хотя стой – царапины у тебя и так откуда-то берутся".

Последняя фраза ударила точно – как камень в стекло. Егор вздрогнул.

– Это… кровать. Сетка. Я ворочался.

"Конечно. Сетка. Которая оставляет параллельные царапины на тыльной стороне ладони. И грязь под ногтями. И ощущение сытости. Всё – сетка. Знаешь, что ещё сетка? Самообман. Очень удобная штука, упругая, прогибается под весом любой лжи".

Егор стиснул зубы. Потянул ведро – вода плеснула, часть пролилась. Перелил остатки в канистру, не глядя, на ощупь. Руки дрожали.

И тогда – флешбек. Не вызванный, не желанный – он вломился в сознание, как взломщик в чужую квартиру, без стука, без предупреждения.

***

Марина смеётся.

Она сидит в стоматологическом кресле – белый халат, белые перчатки, белая маска на подбородке, – и смеётся, запрокинув голову, и её каштановые волосы рассыпаются по плечам, и в глазах – слёзы от смеха, и вся она – живая, тёплая, настоящая, и от неё пахнет жасмином и кофе, и Егор стоит перед ней, как идиот, с открытым ртом, потому что он пришёл на осмотр, а она – стоматолог, и это их первая встреча, и она говорит:

– Ты же здоровый мужик, а боишься бормашины!

И он бормочет что-то – невнятное, оправдательное, жалкое, – а она снимает маску, и у неё губы, слегка потрескавшиеся, с остатками блеска, и она говорит:

– Ладно, не трусь. Я же не монстр.

И он думает: нет. Ты – самая красивая женщина, которую я видел. У тебя руки пахнут латексом и антисептиком, и это самый лучший запах на свете.

А потом – три года назад – эти руки рассыпались в Пепел. И глаза. И губы. И волосы. Всё – в серо-белую пыль, которую жрецы аккуратно собрали в мешочек и унесли, как урожай.

***

Егор тряхнул головой. Флешбек отпустил – не сразу, а нехотя, как клещ, которого выкручивают пинцетом.

Он закрыл крышку колодца, взвалил рюкзак с канистрами и пошёл обратно. Быстро, низко, вдоль стен. Мимо "Пятёрочки" с надписью про Властелина. Мимо перевёрнутого ларька. Через дыру в заборе, через проулок, мимо домов с пустыми окнами.

Жёлтая костянка хрустела под ногами – сухо, дробно, как раздавленные кости.

"Как раздавленные кости", – повторил голос внутри с удовольствием. – "Красивая метафора. Для труса – на удивление поэтично".

Егор не ответил. Дошёл до дома, обогнул куст сирени, открыл заднюю дверь – три замка, три ключа, каждый поворачивается определённое количество раз, – и вошёл внутрь.

Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Выдохнул.

Безопасность. Иллюзия безопасности – но и иллюзии достаточно, когда реальность слишком вонючая.

Он прошёл в кухню, поставил канистры, налил самогона в стакан. Второй – дневной, восстановительный. Выпил залпом. Сел за стол.

Пустой стул напротив смотрел на него.

"Сейчас бы закурить, – подумал он, – но как хорошо, что я не курю".

***

День тянулся, как жевательная резинка, прилипшая к подошве. Егор починил растяжку у западной стены – ветер порвал проволоку, банки замолчали. Поправил доску на окне второго этажа – расшаталась от сырости. Перебрал запасы: двенадцать банок тушёнки (три вздутые – в карантин), шесть пакетов крупы (горох, рис, неопознанное), четыре бутылки самогона, три пачки соды, одна – соли. На месяц хватит. Если экономить – на полтора.

Внутренний голос молчал. Это было хуже, чем когда он говорил. Тишина внутри головы казалась выжидательной, как паузы в разговоре с врачом, который уже знает диагноз, но тянет с объявлением.

Егор сел у окна на втором этаже – единственного, не заколоченного полностью. Отсюда был виден горизонт: ломаная линия руин, жёлтое марево костянки, далёкие силуэты зданий, похожие на обломки зубов в гниющей челюсти. Небо – серое, низкое, набухшее чем-то, что не было дождём. В последние годы небо часто бывало таким – тяжёлым, давящим, словно кто-то накрыл мир грязной тряпкой и забыл снять.

Где-то там, за горизонтом, за руинами и лесами, стоял храм. Центральный храм Властелина. Место, где жрецы проводили ритуалы, где люди вдыхали Пепел и рассыпались с блаженными улыбками, где хранилось Сердце Пепла – если верить слухам. И где-то там, среди жрецов, ходил мальчик, которому сейчас четырнадцать лет. Мальчик с молочным зубом, выпавшим в семь лет. Мальчик, который когда-то кричал: "Папа, я смелый!" – и разбивал колени на велосипеде.

Олег.

Егор достал молочный зуб из кармана. Положил на ладонь. Маленький, белый, с неровным корешком. Когда-то этот зуб жил во рту живого, смеющегося ребёнка, и ребёнок грыз им яблоки, и скрипел им во сне, и показывал его в улыбке – щербатой, счастливой, невыносимо живой.

А теперь зуб лежал на ладони мужчины, который видел во сне, как режет людей с удовольствием, и не мог объяснить царапины на руках.

***

Сумерки приползли рано – как всегда, торопливо, словно боялись опоздать. Свет сгустился до медового, потом до янтарного, потом до бурого, и наконец тьма залила улицы, как вода – подвал. Ни фонарей, ни окон, ни звёзд – облака давили сверху, плотные и непроницаемые.

Егор зажёг свечу – огарок, оплывший, косой, дающий света ровно столько, чтобы не наступить на собственные ноги. Сел за стол. Стакан самогона – третий, вечерний, анестезирующий.

И тогда – звук.

Не снаружи – снаружи он знал все звуки: ветер, стекло, костянка, далёкий вой бродячих собак. Этот звук был другим. Тихое, настойчивое царапанье. В заднюю дверь.

Егор замер. Рука легла на нож.

Царапанье повторилось. Не угрожающее – скорее просящее. Тонкое, настойчивое, будто кто-то маленький и упрямый пытался обратить на себя внимание.

Он встал. Подошёл к двери. Прислушался.

Мяу.

Тихое, хриплое, как голос курильщика, проснувшегося после трёхдневного запоя. Мяу – и снова царапанье.

Егор открыл дверь – на четверть, на щель, ровно столько, чтобы увидеть.

Кот.

Рыжий, тощий, с рваным ухом и – одним глазом. Левая глазница была пустой, затянутой розовой плёнкой шрама. Правый глаз – жёлтый, круглый, пронзительный – смотрел на Егора с выражением, которое можно было описать только как "ну и чего ты вылупился".

Кот сидел на пороге, обернув хвост вокруг лап – облезлый, грязный, с колтунами на боках, – и выглядел так, будто весь мир задолжал ему лично и кот пришёл за компенсацией.