Сергей Черняков – Пепел душ (страница 5)

Он посмотрел на свои руки в тусклом свете раннего утра, просачивавшемся через щели в досках. Руки были большими, сильными, с мозолями от топора и арбалета. Руки, которые когда-то держали Олега на руках – крошечного, орущего, красного, с перламутровыми ноготками. Руки, которые когда-то обнимали Марину – за талию, у бедра, в ямку между шеей и плечом, где пахло жасмином.

Теперь на этих руках были необъяснимые царапины, а под ногтями – что-то бурое.

Егор тщательно вымыл руки. Тёр ногти щёткой – методично, яростно, – пока кожа вокруг не покраснела, пока бурое не исчезло, пока руки не стали просто руками.

Потом он достал часы. Открыл крышку. Стрелки стояли – завод кончился ночью.

Двенадцать оборотов ключа.

Тик-так.

Мир снова имел структуру.

***

Он выстроил утро заново – как стену, кирпич за кирпичом. Чайник. Сода. Растирание. Медь засияла. Вода вскипела. Чай заварился. Стакан самогона – первый, утренний, медицинский.

"Сейчас бы закурить, но как хорошо, что я не курю".

Одноглаз сидел на стуле и ждал. Егор, поколебавшись, открыл банку тушёнки – одну из "карантинных", слегка вздутую, но без запаха, – и положил часть мяса на блюдце. Поставил перед котом.

Одноглаз понюхал. Посмотрел на Егора – с выражением "ты серьёзно? Это и есть твоё лучшее предложение?" – и начал есть. Медленно, с достоинством, тщательно пережёвывая каждый кусок, словно давал оценку и она была неутешительной, но терпимой.

– Ешь, что дают, – сказал Егор.

Кот проигнорировал.

"Разговариваешь с котом, – отметил внутренний голос. – Новый уровень одиночества разблокирован. Поздравляю. Следующее достижение – разговоры с мебелью".

– Ты тоже не мебель, – буркнул Егор, обращаясь к голосу, и тут же осёкся, потому что – с кем он разговаривал? С собой? С куском собственного мозга? С совестью?

Он не знал. Три года голос жил внутри – едкий, насмешливый, беспощадный. Три года Егор считал его совестью, внутренним критиком, остаточным явлением от стресса. Психолог из прошлого мира, наверное, нашёл бы умное название. Но психологов не осталось – как и стоматологов, как и часовщиков, как и почти всех.

"Может, я и совесть, – сказал голос задумчиво. – А может, я – то, что осталось после того, как совесть сдохла. Выбирай, что удобнее".

Егор выбрал не думать. Он был в этом мастер.

***

День прошёл в рутине. Починил растяжку. Подлатал дверь. Перебрал арбалетные болты – пять годных, три кривых, один сломан. Наточил нож. Вскипятил воду из колодца, процедил через ткань, перелил в чистую канистру. Нашёл в подвале банку сгущёнки – древнюю, затерявшуюся за досками, с этикеткой, на которой улыбалась корова с глазами, полными животного оптимизма. Молочный зуб в кармане, перламутровая пуговица в кармане. Часы тикали в нагрудном кармане – тик-так, тик-так.

Одноглаз обживался. К обеду он обследовал весь первый этаж – метод системного обхода территории, нос к полу, хвост трубой. Обнюхал каждый угол, каждую щель, каждую банку. Запрыгнул на подоконник, выглянул в щель между досками, чихнул от пыли и спрыгнул обратно с выражением: "Ваш район мне не нравится, но я остаюсь из жалости к вам".

К вечеру кот устроился на коленях Егора – без спроса, без прелюдий, просто запрыгнул и улёгся, и замурлыкал – хрипло, неровно, как заводящийся мотор. Егор замер, боясь шевельнуться. Тёплая тяжесть на коленях – забытое ощущение. Когда-то так делал Олег – забирался на колени, утыкался макушкой в подбородок и засыпал, и Егор сидел, боясь дышать, и ноги затекали, и спина ныла, и это было самое счастливое ощущение на свете.

Он положил руку на кота. Шерсть была жёсткой, свалявшейся, но под ней чувствовалось тепло – живое, настоящее, с пульсом, с вибрацией мурлыканья, с мелкой дрожью, когда кот вздыхал.

– Ладно, – сказал Егор тихо. – Оставайся.

"Ещё бы он не остался, – фыркнул голос внутри. – Бесплатная жратва, крыша, тёплые колени. Кот не дурак. В отличие от тебя".

– Заткнись.

"Не заткнусь. Но знаешь что? На сегодня, пожалуй, достаточно. Спокойной ночи, герой. Завтра у тебя новый день – можешь снова начистить чайник и не спасти женщину".

Голос умолк.

Егор сидел в темноте, гладя кота, и слушал тиканье часов. За стенами – мёртвый город, костянка, белые маски, Пепел. За горизонтом – храм, ритуалы, мальчик в серой робе.

Он достал молочный зуб. Сжал в кулаке – крепко, до боли, до вмятины на ладони.

– Я найду тебя, – прошептал Егор. – Клянусь.

Молочный зуб молчал. Пуговица молчала. Часы тикали. Кот мурлыкал. За стенами выл ветер – протяжно, тоскливо, словно город оплакивал сам себя.

И где-то – далеко, за руинами, за лесами, за горизонтом – жёлтые глаза моргнули в темноте. Не здесь. Не рядом. Но – наблюдая.

Пожиратель ждал.

Он умел ждать. Он ждал дольше, чем существовали города, языки и бормашины. Он мог подождать ещё.

Нечистый – загадка. Нечистый – раздражитель. Нечистый – интерес.

И кое-что ещё – внутри нечистого, свёрнутое, как пружина часов, – кое-что тёмное, весёлое и голодное. Кое-что, что откликнулось на зов и засмеялось.

Пожиратель не знал, что это. Но хотел узнать.

А Егор – Егор лежал в заколоченном доме на краю мёртвого мегаполиса, с рыжим одноглазым котом в ногах, с молочным зубом в кулаке и с необъяснимыми царапинами на руках, и не знал, что самый опасный монстр в этом мире – не Пожиратель за горизонтом и не культисты в белых масках.

Самый опасный монстр спал внутри него. И спал он всё реже.

***

Утро наступило – серое, тяжёлое, как похмелье без выпивки. Егор открыл глаза. Потолок. Трещина. Геннадий.

На руках – свежие царапины. На этот раз – три на левой, две на правой, и одна, длинная, на шее, словно кто-то провёл ногтем от уха до ключицы.

И сытость.

Тяжёлая, нездоровая, давящая сытость – словно он съел огромный ужин, которого не помнил. Живот был полон. Тело – вялое, расслабленное, как после плотной трапезы. А во рту – привкус. Тот самый. Металлический, солоноватый, с лёгкой ноткой чего-то, что он не мог и не хотел опознать.

Одноглаз сидел на стуле и смотрел. Жёлтый глаз – немигающий, пронзительный. Кот не мурлыкал. Кот наблюдал.

Егор сел. Посмотрел на царапины. Посмотрел на живот – полный, необъяснимо полный. Посмотрел на кота.

– Я не ел ночью, – сказал он вслух. – Я спал.

Одноглаз моргнул.

Егор встал. Подошёл к задней двери. Открыл – и замер.

На пороге – следы. Грязные, размазанные, ведущие от двери наружу и обратно. Его ботинки. Его размер. Его подошва – с характерной трещиной на правом каблуке.

Он выходил ночью.

Он выходил ночью, и он не помнил этого.

Егор закрыл дверь. Медленно, аккуратно, тремя замками, тремя ключами. Прислонился спиной.

"Ну, – сказал внутренний голос тихо, почти ласково. – Утро доброе, герой. Хорошо выспался? Выглядишь отдохнувшим. Сытым таким. С чего бы это?"

Егор не ответил.

Он прошёл в кухню. Достал чайник. Насыпал соды на тряпку.

Начал тереть.

Круговыми движениями. Размеренно. Без спешки.

Медь засияла.

Он заварил чай. Налил самогон в стакан. Двенадцать оборотов ключа.

Тик-так.

"Сейчас бы закурить, – подумал он. – Но как хорошо, что я не курю".

А в кармане – молочный зуб и перламутровая пуговица. Два якоря. Два талисмана. Два обещания, которые он давал каждое утро – и каждое утро не выполнял.