Сергей Черняков – Пепел душ (страница 4)

Мяу, – повторил кот. На этот раз – требовательнее.

Егор посмотрел на кота. Кот посмотрел на Егора. Между ними повисла пауза – из тех, что бывают между незнакомцами, которые понимают, что у них слишком много общего, чтобы разойтись.

– Тебя сожрут, – сказал Егор. – Здесь бродячие собаки.

Кот моргнул единственным глазом. Медленно, с достоинством, словно выслушал и принял к сведению, но не счёл достаточным аргументом.

– У меня нет еды для котов.

Мяу.

– Серьёзно. Тушёнка – для людей. Крупа тебе не подойдёт. Самогон… ну, самогон тоже для людей, хотя иногда я сомневаюсь.

Кот встал. Потянулся – длинно, с хрустом, демонстрируя каждый позвонок под облезлой шкурой. Подошёл к щели в двери, протиснул морду, потёрся о косяк и – вошёл. Не спрашивая разрешения. С уверенностью существа, которое знает, что его место – здесь.

Егор посмотрел, как кот – рыжей молнией – пересёк кухню, запрыгнул на стул (тот самый, пустой, справа) и свернулся клубком. Подоткнул хвост под нос. Закрыл единственный глаз.

Пустой стул перестал быть пустым.

"Ну разумеется, – сказал внутренний голос. – Одинокий неудачник с проблемами и одноглазый бездомный кот. Какой предсказуемый союз. Скажи, тебе не кажется, что вселенная над тобой издевается?"

Егор закрыл дверь. Три замка, три ключа.

– Буду звать тебя Одноглазом, – сказал он коту.

Кот не ответил. Он уже спал – или делал вид, что спал, с грацией существа, не обременённого совестью, страхом и привычкой прятаться за колодцами.

Егор сел на свой стул. Напротив – кот. Свеча горела между ними, бросая на стены тени – две: одна человеческая, угловатая и сутулая; вторая – маленькая, свернувшаяся, похожая на знак вопроса.

Он налил четвёртый стакан. Не выпил – просто держал, грея ладонями, как чай. Самогон пах резко, спиртово, и этот запах был честным: никаких иллюзий, никакого экстаза, никакого Властелина. Просто этанол, просто жжение, просто забвение.

Не как Пепел.

Пепел. Серо-белый порошок, беловатая пыль, тоньше муки, легче пудры. Валюта мира после Конца. Наркотик. Топливо – культисты добавляли его в генераторы, и те работали с жутким гудением, словно машины кричали. Но главное – Пепел был людьми. Каждая щепотка – чья-то жизнь. Каждая понюшка – чья-то мать, чей-то брат, чья-то любовь.

Обряд был прост и чудовищен. Человек вдыхал Пепел. Порошок попадал в лёгкие, всасывался в кровь, проникал в мозг. И тогда человек видел – Властелина. Сияющую фигуру, залитую светом, источающую тепло и покой. Всё плохое отступало. Боль, страх, голод – всё исчезало, и оставалась только блаженная пустота, экстатическая улыбка, и человек шептал: "Я вижу… я вижу свет…" – и тело начинало распадаться. Не мгновенно – медленно, от краёв к центру, как бумага, горящая с углов. Клетки теряли связь друг с другом, ткани рассыпались, кости крошились, и через несколько минут от человека оставался только Пепел – новая порция серо-белой пыли, аккуратно собранная жрецами в мешочки.

Так кормился Пожиратель. Древний демон-паразит, прячущийся за маской Властелина. Каждая душа, каждая жизнь, каждый вздох – топливо для его вечного голода. И люди шли к нему добровольно, с радостью, с благодарностью. Шли и рассыпались.

А Егор – нет. Егор вдохнул – и увидел пыль. Только пыль. Серую, безвкусную, забившую ноздри. Нечистый. Бракованный. Не-еда.

И он до сих пор не знал – это благословение или проклятие.

***

Ночь опустилась окончательно. Свеча догорела до основания, пламя мигнуло и погасло, и тьма заполнила дом – плотная, осязаемая, как вата. Егор сидел в темноте, слушая тиканье часов в нагрудном кармане – тик-так, тик-так – и сопение кота на стуле напротив.

Он думал об Олеге.

Три года. Одиннадцать лет было Олегу, когда его забрали. Сейчас – четырнадцать. Подросток. Голос, наверное, ломается. Может, уже сломался. Может, он выше Егора. Может, у него щетина. Может, он не помнит отца – три года достаточно, чтобы забыть. Три года достаточно, чтобы забыть всё: как пахнут блины по воскресеньям, как скрипят качели во дворе, как папа храпит на диване, уронив книгу на грудь.

Три года – и мальчик стал жрецом.

Егор знал это из обрывков – мародёры болтали, беженцы шептали, кто-то когда-то видел: молодой жрец, мальчишка, забранный три года назад. Культ Властелина растил из детей послушников. Самые талантливые становились жрецами – проводниками ритуалов, хранителями Пепла. Олег – умный, чуткий, впечатлительный – был бы идеальным кандидатом. Егор представлял: белая маска на юном лице, серая роба, мешочки с Пеплом на поясе, пустые глаза, заученные слова – "Властелин ждёт, не бойся, ты увидишь свет".

Его сына превратили в инструмент убийства. И Егор три года сидел в заколоченном доме, чистил чайник содой и прятался за колодцами.

"Отец года, – прокомментировал внутренний голос. – Нет, правда. Отец десятилетия. Отец постапокалиптической эпохи. Медаль бы тебе – из Пепла, конечно, из чего же ещё".

Егор сжал кулак. Молочный зуб впился в ладонь – остро, больно, как укус.

– Я найду его, – прошептал он.

"Три года назад ты говорил то же самое. И год назад. И месяц. Завтра скажешь снова – и снова нальёшь стакан, и снова начистишь чайник, и снова спрячешься. Потому что ты, Егор, не герой. Ты – функция. Функция самосохранения в человеческой оболочке".

– Я найду его.

"Ага. Начни с того, что допей бутылку. Это единственное, в чём ты по-настоящему хорош".

Егор разжал кулак. На ладони – вмятина от зуба, красная, полукруглая. Он убрал зуб в карман, застегнул пуговицу.

Одноглаз приоткрыл единственный глаз, посмотрел на Егора – долго, оценивающе, – и снова закрыл. Хвост дёрнулся.

Егор лёг. Панцирная сетка скрипнула, прогнулась. Армейское одеяло колючками впилось в подбородок. Темнота давила на веки.

Он лежал и слушал тиканье часов. Тик-так. Тик-так. Каждый тик – секунда. Каждая секунда – момент, когда он мог бы встать, собрать вещи и выйти из дома. Каждый так – момент, когда он не встал, не собрал, не вышел.

Тик. Секунда ожидания.

Так. Секунда трусости.

Тик. Секунда надежды.

Так. Секунда лжи.

***

Сон пришёл не сразу. Сначала – полудрёма, зыбкая, нервная, как лужа на ветру. Образы мелькали: белые маски, женский крик, жёлтая костянка, рыжий кот на стуле. Потом образы густели, наслаивались, и граница между явью и сном размылась, как акварель под дождём.

Он снова стоял в темноте. Но на этот раз – без ножа. Руки были пусты, и он чувствовал себя голым – не физически, а как-то глубже, словно с него содрали не одежду, а кожу, и мясо, и кости, и осталась только суть – дрожащая, жалкая точка сознания в бесконечной тьме.

Жёлтые глаза были здесь.

Они смотрели. Сотни. Тысячи. Глаза без лиц, без тел – просто глаза, парящие в темноте, как фонарики, как светлячки, как угли рассыпавшегося костра. И в каждом – голод. Тот самый, древний, ненасытный, от которого хотелось выть.

Пожиратель.

Егор не знал этого слова – не здесь, не во сне. Но чувствовал – присутствие. Огромное, давящее, как толща воды над утопающим. Что-то древнее и безразмерное наблюдало за ним из темноты, и это что-то было голодным, и оно было любопытным, и оно – не могло его коснуться.

"Нечистый".

Шёпот – не слово, а ощущение, скрежет, вибрация в костях. Глаза придвинулись ближе. Егор попятился – но пятиться было некуда, потому что тьма была всюду, и глаза были всюду, и голод был всюду.

И тогда – из него самого, из какой-то потайной комнаты сознания, которую он не знал и знать не хотел, – вырвался смех.

Не его смех. Чужой. Радостный, хищный, мальчишеский – как смех ребёнка, который нашёл спрятанную конфету. Смех звенел в темноте, и жёлтые глаза моргнули – одновременно, как по команде, – и отступили на полшага.

"Ну что, голодный? – сказал голос внутри, но теперь он не был едким, а был весёлым, опасным, предвкушающим. – Хочешь попробовать? Давай. Попробуй".

Егор проснулся.

***

Темнота. Потолок. Трещина, похожая на молнию. Паук Геннадий в своём углу.

Сердце. Стук. Бум-бум-бум.

Он сел. Одеяло – на полу. Тело – мокрое от пота, рубашка прилипла к спине. Во рту – тот же привкус, металлический, солоноватый. И сытость – тяжёлая, необъяснимая, давящая на живот, как камень.

Царапины на руках – он проверил, хотя не хотел, – были на месте. Но теперь к ним добавились новые – на предплечье, тонкие, розовые, свежие.

Одноглаз сидел на стуле и смотрел на него единственным жёлтым глазом. Не мигая. Не двигаясь. Словно сторожил – или наблюдал.

– Просто сон, – сказал Егор.

Одноглаз не ответил.

Егор встал. Подошёл к умывальнику – тазик с водой на табуретке. Плеснул в лицо. Холодная вода ударила по коже, и мир стал чётче – трещина на потолке, запах плесени, тиканье часов. Реальность.