Сергей Черняков – Пепел душ (страница 2)

Егор тёр и думал о том, что не хочет думать. О жёлтых глазах. О голоде, который не был его голодом. О царапинах на руках.

"Не думай. Три чайник".

Он тёр.

Снаружи – тишина. Не мирная, не уютная – мёртвая тишина, тишина брошенного города, в которой каждый звук казался нарушением закона. Иногда ветер стонал в пустых оконных проёмах соседнего дома – протяжно, тоскливо, как собака на цепи. Иногда хрустело стекло под лапами бродячих животных. Иногда – тишина была такой плотной, что казалось, можно протянуть руку и потрогать.

Чайник засиял. Не как новый – как старый друг, которому вернули самоуважение. Егор наполнил его водой из канистры – дождевая, отстоянная, прокипячённая дважды – и поставил на плитку. Разжёг огонь – спичка, сухая береста, пара щепок. Пламя занялось сразу, жадно лизнув дно чайника.

Пока вода закипала, Егор достал бутылку.

Самогон. Собственного производства, из ферментированной костянки – если знать, как обработать, из неё получался вполне приличный спирт, хотя и с характерным привкусом, который Егор описывал как "жжёная резина с нотками отчаяния". Бутылка была заткнута тряпичной пробкой, мутная жидкость колыхалась внутри при каждом движении.

Гранёный стакан – настоящий, советский, с шестнадцатью гранями, украденный из школьной столовой в тысяча девятьсот девяносто третьем году (нет, не украденный – позаимствованный на неопределённый срок). Егор поставил его на стол, плеснул самогона – ровно до верхней каёмки, не больше, не меньше. Первый стакан – утренний, медицинский, для дезинфекции души.

Он выпил. Жидкость обожгла горло, скатилась в желудок, развернулась там горячим кулаком. Глаза заслезились. Егор выдохнул – хрипло, со стоном – и почувствовал, как мышцы чуть расслабились, как тиски в висках ослабли на полоборота.

"Сейчас бы закурить, – подумал он привычно, – но как хорошо, что я не курю".

Присказка. Мантра. Заклинание нормальности. Он повторял её каждый раз, когда пил, – отголосок какой-то прошлой привычки, которую не мог точно вспомнить.

Вода закипела. Егор заварил чай – не настоящий, конечно, а сушёный иван-чай, собранный в лесополосе за южной окраиной, – и сел за стол.

Стол – кухонный, из ДСП, с трещиной посередине, заклеенной армированным скотчем. Два стула – один для него, второй для никого. Егор сидел всегда на одном и том же стуле – левом, у стены. Правый стоял пустой. Когда-то на нём сидел Олег, болтая ногами и рассыпая крошки от печенья. Когда-то на нём сидела Марина, подобрав под себя ногу и грея руки о кружку.

Теперь стул просто стоял. Пустой, но не свободный.

Егор сунул руку в карман брюк – правый, передний, всегда один и тот же – и нащупал два предмета.

Молочный зуб. Крошечный, белый, с неровным корешком. Олег потерял его в семь лет – гордо, торжественно, с криком "Мама, смотри! Он сам выпал!" – и сунул под подушку для зубной феи. Зубная фея (Марина в розовых тапочках и с пятидесятирублёвой монетой) исправно пришла ночью, и Олег наутро был счастлив. А зуб остался – Марина спрятала его в шкатулку, и когда мир кончился, Егор забрал шкатулку с собой. Теперь молочный зуб лежал в кармане – невесомый, хрупкий, острый, как память.

Перламутровая пуговица. Белая, с радужным отливом, овальная, от того самого платья – летнего, в мелкий цветочек, в котором Марина была на их первом свидании. Пуговица оторвалась, когда Марина смеялась – запрокинув голову, всем телом, как она умела, – и Егор подобрал её и сунул в карман, а Марина сказала: "Какой ты романтик, Егорка. Романтик с пуговицей вместо розы".

Он сжал оба талисмана в кулаке – зуб и пуговицу – и подержал. Острый край зуба впился в ладонь. Гладкий перламутр пуговицы скользил между пальцами. Две точки опоры. Два якоря. Два доказательства, что они существовали – не придумались, не привиделись, не растворились в Пепле вместе с остальным миром.

"Марина – растворилась. В Пепле. Буквально".

Егор разжал кулак и убрал талисманы обратно в карман.

***

Дом.

Дом был крепостью, убежищем и тюрьмой – всё одновременно, всё в равных пропорциях. Двухэтажный, кирпичный, на окраине мёртвого мегаполиса – последний жилой дом на улице, дальше начинались промзона и лесополоса. Окна первого этажа заколочены досками. Дверь усилена стальным листом, снятым с разбитого фургона. Периметр – полоса битого стекла, вкопанного в землю, плюс три растяжки с консервными банками, гремящими при малейшем касании.

Внутри – маниакальная нормальность. Егор выскабливал полы раз в неделю. Расставлял банки с тушёнкой этикетками наружу – по алфавиту, по дате, по степени вздутия. Стирал одежду в тазу с золой. Протирал поверхности. Заводил часы.

Он знал, что это безумие. Чистить полы в мире, где людей перемалывают в порошок, – безумие чистой воды. Но альтернативой была правда. А правда была в том, что он – сломленный мужчина тридцати пяти лет, живущий один в заколоченном доме на краю мёртвого города, пьющий самогон из костянки, разговаривающий сам с собой и видящий во сне, как режет людей с удовольствием. И если он перестанет чистить полы – правда хлынет внутрь, как вода в трюм, и утопит его.

Так что он чистил.

***

К полудню Егор собрался на вылазку.

Вода заканчивалась. Дождей не было вторую неделю, а канистра показывала дно – мутное, с рыжим осадком. Колодец – старый, ещё довоенный, с бетонным кольцом и проржавевшей крышкой – находился в трёхстах метрах к северу, за бывшим универсамом "Пятёрочка", от которого осталась только вывеска на одном болте, покачивающаяся на ветру с жестяным скрежетом.

Егор надел куртку – кожаную, потёртую, на два размера больше, с капюшоном (не его – нашёл в разграбленном магазине, но прижилась, стала своей). Проверил нож на поясе. Сунул арбалет за спину – самодельный, грубый, из рессоры и велосипедных спиц, но бьющий на тридцать метров. Сунул две канистры в рюкзак.

Вышел через заднюю дверь – она не была видна с улицы, пряталась за кустами одичавшей сирени, которая не цвела уже три года, но упрямо не сдыхала.

Улица встретила запахом. Мёртвый город пах специфически: пыль, бетонная крошка, гниющий пластик и – тонкой, сладковатой нотой – костянка. Её запах напоминал жжёный сахар, и Егор научился не доверять этому запаху: сладкое в мире после Конца всегда означало опасность.

Он двигался вдоль стен – привычно, бесшумно, срастаясь с тенями. Тело помнило маршрут: через проулок между домами 14 и 16, мимо перевёрнутого газетного ларька (газета "Коммерсантъ" от двенадцатого марта две тысячи двадцать восьмого – последний выпуск, заголовок: "Правительство призывает к спокойствию"), через дыру в заборе супермаркета.

Внутри бывшей "Пятёрочки" – пустота и эхо. Полки давно обглоданы, витрины разбиты, на полу – осколки, обёртки, следы костров. В мясном отделе кто-то оставил надпись красной краской: "ВЛАСТЕЛИН ВИДИТ. ВЛАСТЕЛИН ЗНАЕТ. ДЫШИ ГЛУБЖЕ". Егор прошёл мимо, стараясь не смотреть.

Властелин.

Властелин – это то, что культисты видели, когда вдыхали Пепел. Божество, спаситель, свет в конце тоннеля. На самом деле – Пожиратель. Демон-паразит, сущность, одержимая голодом, привязанная к физическому якорю – Сердцу Пепла, алтарю из кристаллизованного праха первых жертв, хранящемуся где-то в центральном храме. Егор знал об этом немного – слухи, обрывки разговоров, шёпот мародёров. Он знал, что Пепел – это не просто наркотик и не просто валюта. Пепел – это люди. Бывшие люди. Те, кто вдохнул порошок, впал в экстаз, увидел Властелина – и распался на клеточном уровне, превратившись в новую порцию серо-белой пыли. Так человечество истребляло само себя – добровольно, радостно, с экстатической улыбкой на лице.

А Егор был нечистым. Иммунным. Он вдохнул Пепел – три года назад, в ту ночь, – и увидел только серую пыль. Никакого Властелина, никакого экстаза. Просто пыль, набившаяся в ноздри, как цементная крошка. Жрец посмотрел на него с отвращением, как на таракана, и произнёс единственное слово: "Нечистый".

Нечистый. Бракованный. Не годный даже на Пепел.

Он вышел с другой стороны магазина, пригнулся и двинулся к колодцу.

***

Колодец был на месте – круглый, бетонный, с ржавой крышкой, сдвинутой набок. Егор проверил подходы – чисто, никаких следов, – и начал набирать воду. Старое ведро на верёвке ушло вниз с гулким плеском, верёвка натянулась, и Егор стал тянуть – медленно, равномерно, чтобы не расплескать.

Первое ведро. Вода – мутноватая, с запахом железа, но пригодная после кипячения. Перелил в канистру. Опустил ведро снова.

И тогда он услышал голоса.

Егор замер. Руки сжали верёвку. Тело среагировало раньше разума – присел, вжался в бетонное кольцо колодца, перестал дышать.

Голоса шли слева – из-за дома с обрушенной крышей, в пятидесяти метрах. Мужские, грубые, уверенные. И один – женский. Высокий, тонкий, сломанный.

– Пожалуйста! – Женщина. Крик. – У меня ребёнок! Пожалуйста, мне нужно вернуться!

– Властелин ждёт, – мужской голос, ровный, бесцветный, как у оператора колл-центра. – Не бойся. Ты увидишь свет.

Они вышли из-за дома. Трое мужчин в белых масках – гладких, фарфоровых, без черт лица, с прорезями для глаз. Культисты. Жрецы Властелина. Маски закрывали лица полностью, и от этого мужчины казались не людьми, а функциями – безликими, взаимозаменяемыми инструментами чужой воли. Серые робы, подпоясанные верёвкой. На поясах – мешочки с Пеплом и короткие ножи.