Сергей Быльцов – Одиссей. Герои. Скитальцы (страница 16)

И вот на острове Лемнос, Филоктета укусил в ногу змей, которого по просьбе Геры трехликая послала Геката, дочь Титана Перса и Титаниды Астерии, которой, согласно Гесиоду, Зевс даровал «править судьбой земли и пустынного моря», но, которая, став волшебницей и колдуньей, стала жить в преисподней Аида. От загноившейся раны исходил настолько зловонный запах, что ахейцы не могли его переносить.

Царица богов явилась во сне к послушному ей Агамемнону и внушила ему бросить больного Филоктета одного на Лемносе, и пастырь всех ахейских народов поручил это сделать сыну Лаэрта.

Когда Одиссей попытался высадить Филоктета на острове Лемносе и сказал, что это приказ Агамемнона, тот, естественно отказался, заявив, что ему одному и больному на острове не выжить и попросил, чтоб его показали искусным врачам Асклепиадам Махаону или Подалирию. Итакиец потупил глаза, глядя себе под ноги, и очень сочувственно сказал сыну Пеанта:

– Да, и я Атриду говорил, что тебя одного, да еще и больного бросать на Лемносе не справедливо, ведь ты не виноват в том, что случилось, но спесивый Агамемнон власть проявил и мне приказал тебя высадить. Но не справедливые приказы мне и самому не хочется выполнять. Давай вместе подумаем, как быть. Сейчас нам надо принести жертву Аполлону Эмбасию и Береголюбцу, чтоб защищал наш корабль в пути по незнакомому морю. Ты же постарайся не вопить так громогласно, многие думают, что стонами ты беды можешь накликать. Полежишь под кроной тенистого дерева, пока мы совершим жертву, а я прямо сейчас пошлю вестника к Махаону иль Подалирию.

Одиссей помог Филоктету спуститься на берег вместе с луком Геракла и стрелами и заботливо, подставив плечо, проводил его до раскидистого платана. Сказав Пеантиду, что уходит послать вестника к Асклепиадам, сын Лаэрта побежал на корабль, который тут же отчалил, ибо по его приказу давно был готов к быстрому отплытию.

Филоктет больше всех винил Одиссея за свои страданья на острове, где ему больному пришлось, коченея по ночам от холода, добывать себе пищу луком и стрелами:

– О, у коварного Итакийца всегда дурные мысли и хитрые речи на языке; лукавый негодяй, стремится он всю жизнь к корыстным целям бесчестными путями.

36. Одиссей возглавляет посольство в Трою

Прежде, чем начать военные действия, тяжкие всем, греки решили отправить в Трою посольство, о котором рассказывают по-разному; большинство говорит, что оно было отправлено значительно раньше, чем утверждают авторы, описывающие события до гомеровской «Илиады». Так, в утраченных «Киприях» Стасина Кипрского говорится, что посольство было направлено не во время подготовки к походу на Трою, а после того, как греки приплыли и высадились под стенами Трои, и погиб Протесилай.

Как бы там ни было, но эллины отправили послов Паламеда, Одиссея и Менелая с тем, чтобы они потребовали от троянцев возвращения Елены и всего захваченного имущества, а также выплаты немалой пени за похищение.

Сначала Паламед, благоразумие, которого очень высоко ценилось и в дни мира, и в дни войны, принес жалобу на Александра и нанесенную им обиду всем эллинам и особенно Менелаю. Не только греки, но и троянцы, присутствовавшие на совете, говорили, что выражение умных глаз Паламеда во время его речи несколько раз менялось от непоколебимого и даже устрашающего, до дружеского и даже ласкового.

Однако владыка Приам вежливо прервал его:

– Сдержись, прошу тебя, Паламед, ибо потом может оказаться, что ты сам поступил несправедливо, возводя вину на того, кто отсутствует. Нельзя творить суд, если у обвиняемого нет возможности защищаться. Потому может случиться, что все твои упреки и обвинения будут опровергнуты, когда сын мой будет налицо.

Через несколько дней в Трою явился Александр, и Приам предоставил Елене самой выбрать с кем и где ей остаться. Спартанка грудным голосом, а сейчас еще задрожавшим и ставшим особенно низким, твёрдо сказала:

– Все лгут, кто говорит, что Александр, воспользовавшись отсутствием гостеприимного Менелая, меня коварно похитил. Я приехала сюда по своей воле потому, что, полюбив Александра, не желаю лгать, оставаясь женой Менелая, и я к нему не вернусь.

Благоразумный троянский старейшина Антенор в «Илиаде» рассказывает, что вместе, когда на собраньях троянцев послы появлялись, если стояли, то плеч шириной Менелай выдавался, если ж сидели, казался видней Одиссей многоумный. В час же, когда перед всеми слова они ткали и мысли, – быстро Атрид Менелай говорил свою речь пред собраньем, очень отчетливо, но коротко: многословен он не был, нужное слово умел находить, хоть и был помоложе. Если ж стремительно с места вставал Одиссей многоумный, – тихо стоял и, потупившись, глядел себе под ноги молча; скипетром взад и вперед свободно не двигал, но крепко, как человек непривычный, держал его, стиснув рукою. Можно было подумать, что он брюзга, к тому же неумный. Но лишь звучать начинал из груди его голос могучий, речи, как снежная вьюга, из уст у него устремлялись. С ним состязаться не мог бы тогда ни единый из смертных, и уже прежнему виду его троянцы теперь не дивились.

Диктис Критский говорит, что после решения Елены остаться в Трое с Парисом и последовавшего за этим окончательного отказа Приама возвратить Елену и похищенные драгоценности никогда не унывающий Одиссей опять потребовал созыва троянцами совета. Он это сделал скорее ради того, чтобы еще раз свести воедино все происшедшее, чем, чтобы добиться изменения решения царя Илиона. Итакиец вновь напомнил в своей красочной речи обо всем недостойном, что учинил против Греции Александр. Слова же Елены, отказавшейся вернуться к Менелаю в Элладу, он объяснил так:

– Хоть у Париса одна бровь выступает вперед больше другой, но все равно он по-юношески очень красив и потому сумел соблазнить жену своего радушного гостеприимца. И, если Александр ее не силой увез, а сумел уговорить на добровольный побег, разве от этого меньше его вина?! Ведь, даже, если б Елена сама его домогалась, как жена тиринфского царя Прета Антея пыталась соблазнить Беллерофонта, то он должен был бы, уплыть один и как можно быстрее, а не обворовывать своего гостеприимца, как и Беллерофонт непорочный поступил по отношению к Прету.

В конце своей речи Одиссей заверил троянцев в том, что справедливая кара за преступление Париса последует неизбежно и незамедлительно.

Когда Приамиды услышали это, они хотели наброситься с оружием на послов, но Приам остановил их, властно прикрикнув, что послы в его государстве неприкосновенны. Сам же троянский владыка послам лишь холодно – вежливо подтвердил уже принятое им решение не выдавать Елену.

Итакиец понял, что сыновья Приама тайно договорятся между собой хитростью напасть на послов, и особенно он ожидал этого от нового супруга Елены Париса и Деифоба, влюбившегося в Елену.

В «Илиаде» поется о сыновьях Антимаха отважного – мужа, который некогда Трои сынов убеждал на собранье народном, чтоб Менелая, послом с Одиссеем прибывшего в Трою, там же убить и обратно его не пускать к аргивянам.

Говорят, что Одиссей тайно встретился с самым благоразумным и благочестивым старейшиной Илиона Антенором и пообещал ему и его семье жизнь и свободу после покорения Трои, если он поможет им к своим вернуться живыми. Антенор поставил к послам надежную охрану и, как только это оказалось удобным, отпустил их домой целыми и невредимыми.

Илиада [9]

37. Хитроумие Одиссея, стоившее Протесилаю жизни

Аполлодор рассказывает, как, выплыв от небольшого острова Тенедоса в открытое море, эллины без происшествий подплыли к Трое.

Среброногая Нереида Фетида, тщательно опекавшая своего милого сына, и тут предостерегла Ахилла, чтобы он с корабля первым не сходил на вражеский берег, ибо морской бог Протей, обладавший необыкновенной, даже для божеств зыбкой стихии, способностью к метаморфозе (перевоплощению) и предсказанию, ей давно провещал:

– Тот из ахейцев, кто первым коснется рукой иль ногой троянской земли первым и погибнет.

Между тем варвары, узнав, что к их берегам приближается огромный эллинский флот, вооружились и, устремившись к берегу, стали стрелять из луков и бросать копья и камни, всячески препятствуя высадке.

О предсказании, что первый, коснувшийся земли Троады, должен первым погибнуть знали от Ахилла многие воины, и никто не хотел умирать. Узнал об этом оракуле и хитроумный царь скалистой Итаки и, стоя на высоком носу своего корабля чернобокого, несущегося к троянскому берегу, так с сердцем своим разговаривал:

– О том, что первый коснувшийся троянской земли первым и умрет, из-за болтливого сына Фетиды теперь знают все. Ясно, что никто не захочет первым ступить на вражеский берег, и наш поход может закончиться, не начавшись. Зачем же мы тогда здесь появились, зачем меня сорвали с родимой Итаки, на которую мне много лет, видно, теперь не попасть? Может мне самому для общего дела первому прыгнуть, когда мой корабль врежется носом в берег песчаный Троады? Интересно, что сделает старая Мойра, если два оракула вступят в противоречие? Ведь мне предсказано, что я возвращусь к Пенелопе через много лет одиноким и нищим, но ведь живым! – Нет, очевидно, чтобы оракулы не противоречили друг другу, я просто не должен первым касаться троянской земли. Но и ждать у моря погоды, когда кто-нибудь отважится жизнью пожертвовать мне тоже нельзя. Надо мне всех обмануть. Бросить на берег щит свой немалый и прыгнуть на него так, чтобы возлечь на него, не коснувшись земли ни рукой, ни ногой. И потом надо, чтобы это увидели многие и узнали, что я первым оказался на Троянской земле, а, что я лежу на щите, увидят немногие.