Сергей Быльцов – Одиссей. Герои. Скитальцы (страница 15)

Лишь только о даре дочерей Ания превращать в хлеб, вино и оливковое масло все к чему они прикасались, слух дошел до пастыря всех ахейских народов Атрида, как он явился во главе своих микенцев на Делос. Там Агамемнон силой оружия принудил дев обеспечивать небесным пропитанием не только его аргивян, но все ахейское войско. Девам пришлось прикасаться к различным предметам без отдыха целыми днями и ночами, ведь под командованием Агаменона было сто тысяч вооруженных мужей, плюс корабельщики, слуги, наложницы… Через некоторое время измученные ойнотрофы (превращающие в вино) сумели бежать и тайно скрыться у брата Андроса.

Агамемнон, вспомнив, как Одиссей нашел сына среброногой Фетиды Ахилла на Скиросе и уговорил его участвовать в походе, приказал Итакийцу найти ойнотроф и заставить их снабдить ахейское войско хлебом, маслом и вином, хотя бы в количестве, необходимом, чтобы доплыть до Трои.

Сын хитроумный Лаэрта сразу догадался, что дивные сестры могли сбежать только к брату на остров кикладский, и вскоре он во главе большого отряда предстал перед Андросом. Увидев в глазах сына Ания страх, Одиссей решил на этот раз не хитрить, а действовать грубой силой и пригрозил ему:

– Любезный Андрос! У меня приказ сестер твоих, обладающих даром столь дивным и ценным, любой ценой отыскать, даже, если придется не только дев и жен, но и всех мальчиков и мужей на твоем лавном острове истребить. Думай быстрее, я не хочу напрасно кровь проливать.

Братское чувство сломил страх пред многослезной войной, всем ненавистной, и, скрепя сердце, Андрос выдал сестер.

Чтобы девы опять не убежали предприимчивый Итакиец решил приковать их цепями к своему кораблю.

Овидий поет, как для плененных сестер уже приготовили поручней цепи, – но, протянув к небесам до времени вольные руки, – «Вакх-отец, помоги!» – возопили они. И дивного дара виновник, будучи опьяненным, девам помог, если помощью это можно назвать – он чудом преобразил их. Потеряли они человечий облик, в воздух поднялись на крылах, обратились в птиц, белоснежных голубок.

Так непреложная Мойра Лахесис не допустила вмешательства Диониса в историю Троянской войны, и он, оказавшись пьяным, лишь преобразил облик своих внучек, превратив их в голубок.

Некоторые подобно Ликофроновской Александре, говорят, что греков силу страшную сын Рео сдержать не смог, хоть и призывал их на девять лет на острове остаться – в подчинение пророчеству, – пообещав, что пищу безупречную доставят всем три девы – искусницы зерно молоть на мельнице и вина делать, и жать маслины жирные! Они и голод, войско истребляющий тех псов чужих, смирят. Старухи-девы это им накаркали, те, что на своих челноках нити жизни ткут из лежащего на коленях жутколикой Ананке нетленного Веретена.

34. Благодаря Одиссею, ахейцы жертвуют Ифигению и отплывают

Агамемнон, охотясь, в лесу богини охоты и дикой природы, шумом ног своих спугнул пятнистого оленя. Он убил его и слово выкрикнул на радостях хвастливо такое:

– Всех копьем я превосхожу, выше всех и силой, и ловкостью я в копьеметании. Сама Артемида не метнула б копье более метко, чем я.

За это лютым гневом воспылала к грекам вечная дева, никогда не знавшая ложа мужчины. Ахейцев, собравшихся в Авлиде, она заставила ждать, пока нечестивый Атрид, в возмездие за убийство лани пышной жертвы ей не принесет. Артемида попросила царя ветров Эола запретить дуть подчиненным ему ветрам в нужном данайцам направлении, и войско из-за этого не могло плыть под парусами, а на веслах на больших до предела нагруженных не только припасами, но и конями, кораблях далеко не уплыть.

Когда безветрие сковало весь ахейский флот, птицегадатель Калхант, придя на собрание вождей и советников, обвел всех немигающим взглядом, остановившимся на вожде всех ахейских вождей, подождал, когда установится тишина и только после этого важно изрек:

– Не тронутся ахейские суда под парусами из Авлиды, пока владыка всех ахейцев Агамемнон старшую дочь свою, Ифигению, в жертву не заколет богине.

Услышав о кровавом жертвоприношении дочери, Агамемнон от несдерживаемого гнева затопал своими толстыми ногами и беззвучно затряс бордовыми мясистыми губами, не в силах даже одного слова молвить. Он погрозил скипетром Калханту и в гневе покинул собрание.

На следующее утро, когда уже взошел Зареносец, земле возвещая о свете, и следом в платье шафранном Заря распростерлась над морем, старший Атрид своему герольду Талфибию приказал оповестить всех вождей, что родную дочь он ни за что зарезать не позволит.

Диктис Критский рассказывает, что тогда Одиссей, притворившись разгневанным на упорство Агамемнона и уверив всех, что он возвращается домой из-за него, измыслил важное, но не слишком надежное средство. Приехав в Микены, он никого, не посвящая в свой хитрый замысел, пересылает Клитемнестре поддельное письмо, будто бы от Агамемнона, содержание которого таково: «Ифигению, как старшую дочь Агамемнона, просватали за могучего Ахилла. Поэтому пусть мать поспешит и скорее пошлет туда Ифигению, а с ней все, что нужно для свадьбы». Получив это письмо, Клитемнестра, радостная, что она может выдать дочь за мужа с таким славным именем, передает Ифигению Одиссею. Тот же, завершив это дело за несколько дней, возвращается к войску вместе с ни о чем не подозревающей девой.

О принесении в жертву Ифигении рассказывают по-разному.

Некоторые, подобно Еврипиду, говорят, что Агамемнон сам безумное отдал приказанье жене в письме, чтобы сюда прислала дочь: мол, Ахиллес ей руку предлагает, герой не хочет участвовать в походе, коль в жены Ифигению ему не отдадут и ложа не разделит во Фтии с ним царевна. При этом отличился именно Одиссей, он уговорил Атрида написать письмо.

– О, богоподобный Атрид, достойный повелитель всех мужей Агамемнон! Ты до сих пор был мудрым повелителем нашим. Но, что за необдуманные слова у тебя чрез ограду зубов излетели по поводу нашего отплытия из Авлиды, вождь наш величайший? Ты отказываешься Ифигению в жертву принести Зевса дочери Артемиде, а ведь, я узнал, что она тебе не родная, а приемная дочь, правда, точно не знаю Елена иль Клитемнестра ее родила. Так что же, из-за того, что тебе жаль дочь нечестивого похитителя Елены Тесея, все ахейское войско будешь здесь в Авлиде держать? Или же Ифигения дорога тебе потому, что она дочь не Елены, а Клитемнестры от ее первого брака с сыном Фиеста Танталом? Тебе на собранье вождей на эти вопросы ответить придется! Долго ахейцы тут пьянствовать будут? Ты зачем вместе с братом по всей Элладе царей собирал? Лучше б начальствовал ты над каким-нибудь войском ничтожных людей, а не над нами, которые оставили жен и детей ради славы священной Эллады! Ты ж главный скипетр носишь, тебе повинуется столько ахейских народов, и ты держишь нас здесь из-за какой-то… Если ты не изменишь свое решение и не дашь принести Ифигению в жертву Медвежьей Богине, то и мы, цари и советники ахейского войска изменим свое решение о назначении тебя нашим верховным вождем.

Так вкрадчиво говорил Агамемнону Одиссей, глядя себе под ноги и непрерывно шевеля своими большими ушами. Атрид, как завороженный смотрел на уши Одиссея во время всей его речи и потом ответил задрожавшими мясистыми губами, готовый расплакаться:

– О, Одиссей, муж многоумный! Поразил ты глубоко словами своим справедливыми дух мой заблудший, но я ошибку свою теперь признаю. Отведите с Диомедом из шатра моего Ифигению к алтарю прямо сейчас и сделайте все, что положено. Только не говори никому, что Ифигения не моя дочь, и я тебя, как скажешь, отблагодарю.

Ифигению (или, как говорят некоторые, телицу, на которую деву на алтаре подменила сама богиня охоты), несмотря на протесты Ахилла, принесли в жертву. Сразу после этого ветры задули в направлении, благоприятном плаванию ахейского войска, радостные вожди пришли к Агамемнону и долго за жертву родной дочери для общего дела благодарили его и утешали.

Лаэртид же после этого случая стал близко доверенным лицом Аамемнона.

35. Одиссей оставляет больного Филоктета на Лемносе

Аполлодор говорит, что, когда эллины на Тенедосе стали совершать жертвоприношение Аполлону, с алтаря сползла водяная змея и укусила Филоктета.

Некоторые говорят, что это происшествие случилось неспроста. Когда безмерно страдающий от непереносимой боли, вызванной ядовитейшей желчью Лернейской Гидры, въевшейся в его кожу и тело, Геракл приказал сжечь себя на погребальном костре, сруб для которого был разложен на поднебесной горе Эте, вдруг оказалось, что некому костер зажечь. Не только те, кто до сих пор любил Геракла, никто не захотел костер поджечь, боясь к нему даже приблизиться. Отпрыск прекрасноволосой Алкмены и Зевса страшно, мучительно страдал. Лишь один Филоктет отважился зажечь костер. В благодарность Геракл отдал ему свой лук и чудесные стрелы в уемистом туле. Когда мстительная Гера увидела, как Филоктет, чтобы прекратить невыносимые мученья Геракла поджег его погребальный костер, царица чуть не задохнулась от гнева, которому места было мало в ее груди, и она истошно завопила:

– Ах! Сын Пеанта даже не знает, как тяжко меня оскорбил… Ах! Это благодеянье к нечестивому отродью блудницы Алкмены даром ему не пройдет! Коль не напрасно я Герой величаюсь великой и главный скипетр держать я достойна – Пеантида погублю, да так, чтоб об этом все знали. Впрочем, Филоктет не Геракл, силы пеантова сына так малы и ничтожны, что я всегда сумею ему отмстить.