Сергей Быльцов – Эдип. Боги и герои Древней Греции (страница 22)

Некоторые говорят, что из-за загадочности вещаний дельфийской жрицы Аполлон получил прозвище Локсий (вещающий иносказательно). Даже после толкования профетами изречений Пифии, оракулы часто бывали трудными для понимания. Эсхил поэтому говорит, что пифийские изречения, хоть и сказаны по-эллински, а понять все равно трудно. Иногда толкования подстраивались задним числом под уже происшедшие события. Не однозначные Дельфийские оракулы толковали и различные пророки, не связанные с Дельфами, и просто граждане, пользующиеся уважением.

В храме были поэты, управляющие, охранники, прислужники (неокоры) и экскурсоводы (периэгеты) – путеводители приезжих, показывающие посетителям священные памятники Дельф. Неокором, поддерживавшим чистоту и порядок в храме, был Ион из одноименной трагедии Еврипида.

Конечно же, при храме кроме Пифии, состояли один или два жреца-профета, излагавшие и объяснявшие поэтические изречения жрицы священной, и пять «чистых» – госиев, руководящих верующими при обращении к оракулу, совершении жертвы, внесении платы или дара, омовении и других процедурах. Госии не были жрецами и выбирались из числа достойных дельфийских фамилий на пожизненный срок. Должности госиев были не только почетны, но и важны, поскольку именно они заведовали храмовой казной. Говорят, что именно госии определяли главные направления деятельности оракула, тогда как профеты только толковали и перелагали оракулы в стихи.

44. Пифия, прорицающая стихами

Пифии прежних времен по большей части давали ответы в прозе. Плутарх говорит, что далее время принесло с собой дарования и душевный склад, появились способные и склонные к поэзии, и тотчас же возникли предчувствия, порывы, душевная готовность творить при малом внешнем воздействии или при игре воображения.

Плутарх же рассказывает, что было время, когда словесной монетою людей были стихи, напевы и песни; и они-то перелагали в музыку и поэзию как всю историю и всю философию, так и попросту всякое сильное чувство и всякий предмет, требующий торжественного выражения.

Пиндар говорит, что теперь с трудом понимают немногие, тем когда-то владели все: и пасущие овец, и пахари, и птицеловы. Люди не только слушали и радовались пению, но очень многие, по общей склонности к поэзии, сами лирою и пением поучали народ, смело говорили с другими, ободряли, приводили притчи и пословицы, а еще слагали в стихах и напевах гимны богам, молитвы, пеаны – одни по врожденной склонности, другие – по привычке. И бог не гнушался красотою и приятностью в искусстве предсказания и не отгонял от треножника чтимую Музу, а напротив, приближал ее, возбуждая поэтические дарования и радуясь им. Он сам двигал воображением и вызывал к жизни слова величественные и цветистые, как наиболее уместные и восторг вызывающие.

Главная польза от стихотворной формы была в том, что слова, связанные стихотворным размером, лучше запоминались и усваивались. А тогдашним людям нужна была хорошая память. Ведь вещания говорили о многом: и о приметах места, и об удобном времени для предприятий, и о святилищах заморских богов, и о неведомых могилах героев, которые трудно найти вдалеке от Эллады. Сейчас многое изменилось. Где герои, которые могли спорить с богами, и где крепкостенная Троя?!

А когда жизнь изменилась и вместе с ней изменились и обстоятельства, и дарования, то обиход отверг излишества, снял золотые пряжки, совлек мягкие ткани, остриг пышные волосы, отвязал с ног котурны. Тогда люди совсем неплохо научились находить красоту в простоте, а не в роскоши и прикрасу нехитрую и незатейливую ценить выше, чем пышную и избыточную. И когда речь переменила свои словесные одежды, история сошла с колесницы стихотворных размеров и стала в прозе четко отделять туманные иносказания от правды. И философия, предпочитавшая потрясению души ясность и поучительность, стала вести свои изыскания прозою. Тогда-то Дельфиец удержал Пифию от витиеватых пророчеств, лишив предсказания стихотворной речи, непонятных слов, описательных выражений и неясности. Божество стало так говорить с вопрошающими, как законы говорят с государствами, как цари встречаются с народами, как учителя с учениками, – то есть, стремясь лишь к привычному и убедительному.

Согласно Софоклу, божество пророчества в загадках мудрецам речет, глупцов же плохо учит даже краткостью. А когда в оракулах появилась ясность, то и доверие к ним стало возрастать. Необычное, редкое, окольное и иносказательное многим прежде казалось божественным и вызывало восторг и благоговение. Теперь же люди, полюбившие учиться на том, что легко и ясно, без напыщенности и выдумок, стали обвинять облекавшую оракулы поэзию, подозревая, что она мешает мысли, внося в истину темноту и неясность, а иносказаниями, загадками, двусмысленностями предоставляя вещанию лазейки и убежища, чтобы укрыться в случае ошибки. Можно было от многих услышать, что вокруг прорицалища засели какие-то люди, которые перехватывают ответы оракула и стискивают их, словно в сосуды, в сочиненные наспех стихи, размеры, ритмы. Больше всего поэзию обесславили шарлатаны, площадная чернь, бродяги, кривляющиеся возле святилищ Великой Матери. Это они, иные устно, иные по каким-то гадательным книжкам, переделывали оракулы в стихи для челяди и для баб, падких на мерную и поэтическую речь. Вот почему, воочию став общим достоянием обманщиков, шарлатанов и лжепрорицателей, поэзия отлучила себя от истины и от дельфийского треножника.

Приятнее и отраднее говорить о тех делах, о которых вопрошают бога в наши дни. Ведь нынче всюду прочный мир и спокойствие, нет больше ни войн, ни переселений, ни мятежей, не существует тирании, нет прочих бед и болезней Эллады, как будто они исцелены действием необыкновенных лекарств. Там, где нет никакого разногласия, ничего тайного, ничего страшного, где возникают вопросы о делах малых и всем доступных, словно школьные упражнения: «жениться ли мне», «пуститься ли в плавание», «ссудить ли деньги»; и даже города задают вопросы разве что о плодородии, приплоде скота, о здоровье граждан – там слагать стихи, изощряться в иносказаниях, приискивать редкие слова, где нужен лишь короткий и простой ответ на вопрос, – способен лишь тщеславный софист, который напоказ рисуется перед прорицалищем. А Пифия, по благородству души своей, спускаясь к святыне и общаясь с богом, больше заботится о правде, чем о мнении хвалителей и хулителей.

45. Три роковых оракула Лаию

В Греции среди состоятельных граждан было принято без обращения за советом к жрецам (или за оракулом к Пифии) Аполлона в Дельфах не принимать ни одного важного решения. Феб каждодневно учит мудрости эллинов, выступая не как Горгий – перед избранной публикой, но решительно перед всеми, кто хочет получить тот или иной оракул или просто совет, будь то о посеве или о жатве, будь то об основании города или женитьбе, или о чем-то другом.

При этом многие люди понимали, что пытаться обмануть Могучую судьбу бесполезно – все равно неумолимый Рок в назначенный час настигнет каждого, но заглянуть в свое будущее, тем не мнее, хотел каждый.

Некоторые даже считали, что неизбежность смерти смягчается именно тем, что мы не знаем, когда она нас настигнет. Поэтому предвиденье смерти – ужасно. С другой стороны, люди сознавали, что Великая богиня необходимости Ананке наделила их волей свободной и в определенных ею пределах они могут влиять даже на предначертания Мойр, ее неизбежных дщерей, оставленных ее наместницами на земле.

Все знали как аргосский царь Акрисий из рода Даная, которому была предсказана смерть от руки внука, всю свою жизнь пытался избежать исполнения оракула. И это ему почти удалось, ибо он принял случайную смерть от диска, пушенного рукой своего внука Персея тогда, когда Танатос уже готовился срезать с его старческой головы совсем седую прядь волос, чтобы потом исторгнуть бессмертную душу и увлечь ее в Гостеприимный Аидов дом. Акрисий, хоть и был убит, согласно предсказанию оракула, но, благодаря своим действиям, он оттянул свою смерть до старости дряхлой, когда ему и так было уже пора умирать.

Поэтому Лай, как только взошел на фиванский престол, приказал отправить в Дельфы гекатомбу отборных белых быков и, через несколько дней, увенчав голову свежим лавром, сам явился в знаменитейшее эллинское прорицалище. Он совершил омовение водами священного Кастальского ключа, чтобы пройти очищение и вопросил через жреца дельфийскую Пифию:

– Будет ли мое воцарение на счастье Фивам?

Когда по знамению жертвы день оказался благоприятным для совещания, тогда Пифия, омывшись в Кастальском источнике, надела золототканную одежду, распустила волосы и, надев на голову венок из свежего благоухавшего лавра, спустилась в адитон. Там она испила из источника, пожевала лавр, села на высокий треножник и, вдыхая дурманящие испарения, поднимавшиеся из расселины, где догнивал змей Пифон, принималась пророчествовать:

– Да, если ты не женишься.

Так совсем кратко жрец профет озвучил бессвязное бормотанье Пифии, одурманенной лавром или поднимавшимися из расселины испарениями гниющего Пифона. Вещанья Пифии в те баснословно древние времена были не только малопонятными непосвященным, но и не всегда точными. Возможно, по этой причине молодой Лай понял оракул так, что ему можно стать властелином семивратного города, и царствование его будет счастливым, но пока не следует жениться.