Сергей Быльцов – Эдип. Боги и герои Древней Греции (страница 21)

Пастух, наблюдающий за козами, удивился странным явлениям, и, подойдя к пропасти и заглянув вниз, обнаружил, что это было, получив такие же переживания, как и козы, которые начали вести себя как существа одержимые и пастух тоже начал предсказывать будущие события. После того, как разнеслись слухи среди окрестных жителей о переживаниях тех, кто подошел к пропасти, все большее число людей, побывало на месте и, все они испытывали его чудодейственные свойства и становились вдохновленным. По этим причинам оракул стал рассматриваться как чудо и считается пророчеством данным святыней Земли.

В течение некоторого времени все, кто хотел бы получить пророчества, подходил к пропасти и давал свои пророческие ответы другим. Однако позже, так как многие стали прыгать вниз в пропасть под влиянием безумия и все без следа исчезали, жителям этого района, показалось лучше, с целью устранения риска, оставить одну женщину, как единственную пророчицу для всех, и вопрошать оракулов через нее. И для нее мастерами было разработано специальное приспособление, которые она могла бы безопасно устанавливать, а затем подвернуться вдохновению и дать пророчества для тех, кто того пожелает. И это приспособление имеет три опоры и, следовательно, называется треножник, и все бронзовые треножники, делались и по сей день делаются в подражание этого изобретения.

Гигин в «Мифах» рассказывает, что на четвертый день после того, как родился Аполлон, он отомстил за мать: он пришел на Парнас, убил стрелами Пифона (отчего стал называться Пифийским), положил его кости в треножник, который поставил в своем храме.

Хор в «Ионе» Еврипида призывает блаженную Победу, из златых дворцов Олимпа в дом пифийский снизойти, где очаг средиземельный, где с треножника, который пляскою святой прославлен, слово вещее слетает. Сам Ион говорит, что на освященный треножник села дочь Дельфов и эллинам прорицанья поет, Фебовы, угадывая речи.

Перед пророчеством Пифия, омывшись в Кастальском источнике, надевала золототканную одежду, распускала волосы, надевала на голову венок из лавра и спускалась в адитон (святая святых). Там она пила из источника, жевала лавр, садилась на высокий треножник и, вдыхая дурманящие испарения, поднимавшиеся из расселины, принималась пророчествовать.

Павсаний говорит, что вода источника Кассотиды течет под землей и в святилище бога дает женщинам дар пророчества. Говорят, что та, которая дала водоему свое имя, была одною из нимф на Парнасе.

Напившись воды из Кастальского источника и нажевавшись лавра, Пифия окуривала себя лавром и ячменной мукой. При этом, Аполлонова дева от дурманящих лавра и испарений из расщелины впадала в особый экстаз, подобный наркотическому или очень сильному опьянению. Однако пифийский (аполлоновский) экстаз не был похож на истерическое безумство вакханок и менад (Дионисийский экстаз).

Платон сравнивает экстаз Пифии с поэтическим вдохновением, идущим от Муз, бессменным вождем которых был Аполлон, и с любовным экстазом Афродиты.

Согласно Плутарху, дельфийский бог довольствуется передачей Пифии лишь неясных видений в лучах света, освещающего будущее; в этом и заключается вдохновенное прорицание – аполлоновский экстаз. Одержимые Дионисом не были способным давать предсказания. Поэтому самым главным в пророческом экстазе были все-таки не лавр, не мука и не испарения, а вдохновение, происходящее от установления тесной духовной связи Пифии с богом. Поэтому известны случаи, когда, нажевавшись лавра и надышавшись окуриваний и испарений, Пифия, шатаясь, слезала с треножника, не проронив ни слова, ибо так и не дождалась вдохновения (или благоприятного знамения) от бога. Исступленная Пифия, сойдя с вдохновляющего ее треножника, обретает полное успокоение, ибо треножник – это атрибут Аполлона. Впрочем, пророческий экстаз Пифии, как уже было сказано, особый – не безумно – истерический, а поэтический или любовный. Поэтому на барельефах Пифия обычно выглядит спокойной, безмятежной, сосредоточенной – как бог, вдохновляющий ее.

43. Жрицы, профеты и госсии

Мед был символом опьянения, и потому Пифию еще называли «дельфийской пчелой». Говорят, обычно она произносила неясные отрывистые и бессвязные фразы, похожие на бормотание, которые записывали и толковали особые жрецы – профеты храма, происходившие от пяти священных дельфийских родов.

Первые жрецы дельфийского храма описаны в гомеровском гимне; это были критяне из знатных, богатых семейств. В дальнейшем, как правило, жрец до занятия своей должности исполнял в Дельфах обязанности архонта-эпонима. Поэтому жрецами становились мужчины весьма преклонных лет.

Плутарх стал жрецом Аполлона на пятидесятом году жизни. Пытаясь вернуть святилищу и оракулу былое значение, он заслужил глубокое уважение амфиктионов, которые воздвигли ему статую, на постаменте которой была надпись:

– Здесь Херонея и Дельфы совместно Плутарха воздвигли: Амфиктионы его так повелели почтить.

Мы же знаем Плутарха, как выдающегося биографа, философа и моралиста.

Ион в одноименной трагедии Еврипида говорит, что жрецы и профеты к треножнику садятся близко, и этот цвет дельфийский по жребию сменяется у них.

Профетом назывался не сам пророк, а служитель бога, его вестник и глашатай. Профетами являются те, которые заняты при оракульных святилищах и которые толкуют оракулы, получаемые от жрецов.

Платон в «Тимее» говорит, то, что бог уделил пророческий дар человеческому умопомрачению, может быть, бесспорно доказано: никто, находясь в своем уме, не бывает причастен боговдохновенному и истинному пророчеству, но лишь тогда, когда мыслительная способность связана сном, недугом либо неким приступом одержимости. Напротив, дело неповрежденного в уме человека – припомнить и восстановить то, что изрекла во сне либо наяву эта пророческая и вдохновленная природа, расчленить все видения с помощью мысли и уразуметь, что же они знаменуют – зло или добро – и относятся ли они к будущим, к минувшим или к настоящим временам. Не тому же, кто обезумел и еще пребывает в безумии, судить о собственных видениях и речениях!

Отсюда и возник обычай, чтобы обо всех боговдохновенных прорицаниях изрекало свой суд приставленное к тому племя истолкователей. Правда, их и самих подчас называют пророками, но только по неведению, ибо они лишь разгадывают таинственные речения и видения, а потому должны быть по всей справедливости названы никак не пророками, но толкователями при тех, кто прорицает.

Однако не всегда прорицатель и истолкователь были разными служителями бога. Геродот рассказывает о святилище Аполлона Птойского. Храм этот называется Птойским, а принадлежит фиванцам и расположен за Копаидским озером у подошвы горы в непосредственной близости от города Акрефии. Когда человек по имени Мис пришел в храм в сопровождении трех выбранных общиной людей для записи прорицаний, как вдруг главный жрец изрек оракул, но на каком-то варварском языке. Фиванские провожатые пришли в изумление, услышав варварскую речь вместо эллинской, и не знали, как им поступить. А Мис выхватил у них принесенную дощечку для записи и стал записывать на ней слова прорицателя, который был и жрецом.

Обычно жрецы участвовали в прорицании, как посредники между Пифией и вопрошающими, но в действительности, они нередко оказывали большое влияние не только на форму, но и на содержание ответа. Более того, некоторые говорят, что в иные времена профеты сначала составляли оракул и после этого давали его запомнить и озвучить Пифии. Конечно, это не означает, что Пифия была послушной куклой в руках профетов или жрецов храма, и все прорицание было театральной постановкой.

Плутарх, рассказывая о случае прорицания при неблагоприятных знамениях, называет профета Никандра, который бежал из адитона вместе с прочими служителями оракула и с теми, кто пришел вопрошать Пифию, испугавшись ее неистовства.

Вероятно, на протяжении веков существования дельфийского оракула, отношения между непосредственной прорицательницей Пифией и служителями храма были разными, и их роль и значение определялись личностными качествами дельфийской жрицы, профетов и других жрецов.

Геродот, рассказывая о нашествии Ксеркса, говорит, что бог запретил дельфийцам трогать сокровища храма потому, что сам сумеет защитить свое достояние. Варвары между тем были уже близко и издали могли видеть святилище. Тогда прорицатель по имени Акерат заметил, что священное оружие, которого никто не должен был касаться, вынесено из мегарона и лежит на земле. Прорицатель пошел сообщить об этом чуде людям, оставшимся в Дельфах. Как видно из рассказа знаменитого историка, Акерат был и прорицатель, и толкователь, и возвеститель воли бога. Точно так же и сам Аполлон был и толкователем воли Зевса, и его пророком.

Для того, чтобы прорицания были выражены в стихотворной форме, они перелагались в стихи состоящими для этой цели в служении при храме поэтами. Размер стихов и слог был эпический; в позднейшее время, однако, употреблялась и проза. Эти изречения давались в символической форме и отличались темнотою и загадочностью. Собрание изречений оракула – к таким сборникам часто обращались за советом – было уже у афинского тирана Писистрата.