Сергей Бондарев – Герои не боятся крови (страница 6)

- Хочешь сказать, что это телевизионщики заказывают и оплачивают терроризм? – иронично откликнулся я.

- Нет, но они его стимулируют своими красочными репортажами, и он им выгоден. Ведь доходы телевизионных корпораций не меньше, чем у Голливудских студий. Я уверен, что по каким-то тайным каналам связи телевизионщики подбрасывают террористам оригинальные идеи. Разве прошлогодний теракт в Нью-Йорке не выглядел как работа профессиональных постановщиков? Уж слишком все было сюжетно и композиционно, не в стиле исламского искусства с его упрощенными канонами. Вообще, я вижу здесь начало бесконечного документального сериала. Вчера, в память о разгроме башен, по всему миру прогремели маленькие взрывы, и вся планета не отлипала от экранов. Ах, как интересно, да? Заметь, насколько символически перегружен и наш случай, что практикуется лишь в западном творчестве. Во-первых, теракт произведен в Кубанске, откуда, собственно, разворачивалась оккупация Кавказа. Во-вторых, террористы взорвали знамена своих побежденных предков и, тем самым, как бы освободили их из плена. Понимаешь? В-третьих, эта мерзавка в хеджабе, что в ролике их снялась – она себе имя присвоила, знаковое имя. Гоаша Уорк, напомню, это черкесская княжна, которую черкесы в знак примирения предлагали в жены Досельбергу. Гоаша прибыла в Кубанск, где в ту же ночь была задушена турецким лазутчиком. Османы, добиваясь продолжения войны, убедили горцев, что Гоашу задушил сам Досельберг, и началась осада. А теперь эта Гоаша у нынешних террористов объявлена мученицей. Ловкая получается конструкция, да? Явно здесь чувствуется рука сценариста с европейским образованием.

- Моджахеды утверждают, что это рука Аллаха.

- Нет, сынок. Бог не работает со взрывчаткой. У него есть природные катаклизмы, болезни.

- Но как телевизионные корпорации могут заработать на теракте в захолустном Кубанске? О чем ты, па?

- Я же сказал, что фильм – многосерийный, формат у него - планетарный! – Юрий Солодин навел обличительный перст на умолкший экран. – Этот предмет пророчески упомянут в одном из мифов майя. Великий вождь побывал в гостях у Бога подземелья, и тот одарил его волшебным третьим глазом. Индеец с его помощью стал наблюдать войны соседей и так увлекся этим занятием, что ослабел, потерял власть и был убит собственными слугами. Вот так!

Я взглянул на отца с недоверчивой усмешкой. Дипломированный филолог к пятидесяти годам прочел так много книг, что в его мозгах утвердилась информационная анархия. Накопленные знания, прорастая друг в друга, производили мутантов. Вместо достоверных фактов отец все чаще выуживал из памяти бредовые парадоксы. Судя по всему, миф об индейце с третьим глазом созрел на той же грядке.

- Интересно, - сказал я.

- Очень интересно! – подтвердил Юрий Солодин. Он стал быстро переключать каналы, словно надеясь сломать ненавистный ему предмет. – Тут хохочут, тут погибают. Опять хохочут! Надо бить в набат, а они - развлекаются!

- Кстати, я там гулял вчера.

- Где там? - откликнулась из кухни мама. Ее поварские инструменты умолкли.

- Рядом с музеем, за полчаса до взрыва.

- Что? - вскинулся Юрий Солодин. Он отложил в сторону пульт, удивленно повернулся ко мне. – Ты там гулял?

- Да. А что такое?

- Подожди, сынок! А почему ты только сейчас нам об этом сообщаешь? Ты вчера пришел домой, и мы ведь еще не спали! Мы еще с тобой на кухне столкнулись нос к носу, и я спросил тебя – все ли у тебя в порядке. Ты сказал «в порядке», а про теракт - ни слова?!

- А что, собственно, я должен был сообщить? Я там гулял неподалеку, зашел в ресторан перекусить, потом видел людей, бегущих от музея. Сказали, что был взрыв. Вот и все.

- Да как же так? - Отец смотрел на меня с изумлением, переходящим в негодование. - Это был теракт, Саша!

- Ну, и что?!

Я специально взвинтил интонацию, чтоб подзадорить отца на давний наш спор о мере чувствительности. Солодин-старший, проповедуя детям православную этику и классический гуманизм, требовал от них не какой-то там спонтанной животной эмпатии. Отец требовал от сыновей сознательного сострадания к чужой боли. Только так, искусственно дойдя до высшей точки эмоционального кипения, человек, якобы, мог «познать истинные способы преодоления зла». Меня давно раздражала архаичная лексика отца, но вечером двенадцатого сентября у меня появились аргументированные возражения по этой теме.

- Как что? – заерзал в кресле Солодин-старший. – Ты совсем плохо соображаешь, да? Ты стал свидетелем страшного события! Какая-то там психопатка, присвоившая себе имя легендарной Гоаши Уорк, подложила бомбу туда, где гуляют простые мирные люди! С детьми гуляют! Такие события потрясают нормального человека, заставляют о себе говорить вновь и вновь! А ты - словом не обмолвился!

- Да, не обмолвился, - с улыбкой подтвердил я. – Потому как считаю, что к терактам надо уже привыкать, как к плохой погоде. Да-да. Ты же сам сказал, что фильм - многосерийный. У самобытных архаичных народов нет иных способов сопротивления. Наша так называемая цивилизация закатывает их под асфальт, вот они и дергаются. Не психопаты они, а отчаявшиеся борцы за независимость.

- Будь они борцами, - вскипел отец, - они бы выдвигали адекватные требования! Куда переселяться? Кому переселяться? Да подобные требования можно предъявить кому угодно. Тысячи лет народы бродили как овцы – туда-сюда, туда-сюда. Сочиняют мифы про геноцид, а надо историю изучать.

- Мифы – тоже оружие.

- Подожди, я не понял. Ты – что? - оправдываешь терроризм?

- О чем ты, па? Американцы, чтоб принудить самураев к миру, атомной бомбой угробили сотни тысяч ремесленников и крестьян. Наши ребята утюжили Грозный, добивали остатки мирного населения, чтоб напугать кучку чеченских сепаратистов. Кому сейчас в голову придет назвать и тех, и других террористами? Каждый воюет так, как позволяют ему ресурсы. Цивилизация крестоносцев насилует планету в открытую, а жертвы ее экспансии мочат крестоносцев втемную. Кстати, я не уверен, что болею за крестоносцев, хоть и принадлежу – ментально и юридически – к их числу.

- Господи, прости его. - Мой отец по-настоящему, без тени шутовства, перекрестился. – Как же ты не понимаешь, сынок!..

- Ребята, о чем шумим? – неожиданно вмешалась Елена Зильберт. Мама стала в дверях, механично вытирая нож о фартук. Свободной рукой она потерла висок. Ее примороженные губы беззвучно сжались и разжались, избавляясь от алкогольного оцепенения. – Санек, мальчик мой, - тихо позвала она, - я очень тебя прошу, очень тебя прошу!..

- Ну, говори, ма.

- Останься сегодня дома.

Я смотрел на маму с выражением щенячьего простодушия. Неужели она не замечала, как я вырос? Метр восемьдесят восемь, девяносто килограмм железных мускул. Я снисходительно улыбнулся.

- Хорошо, сегодняшний вечер я проведу в семье.

- Да ладно! – удивился папа, мгновенно забыв о нашем споре. – Ты дома останешься? Я уже и не помню, когда ты последний раз проводил вечер с нами. Что случилось, родной?

- Не знаю. Захотелось, просто.

Солодины удобно расположилась в тот вечер. Глава семьи, напялив старое трико и лыжную шапочку (неожиданно сильно для сентября похолодало), устроился в кресле. Рядом с собой он поставил передвижной столик, сервированный бутылочным пивом и холодными закусками. Эстетствующий по жизни философ, он шумно жевал, сопел, отхлебывал, вытирался пальцами. Второе кресло занял я. Горячий душ так меня разогрел, что я сидел в одних трусах, не ощущая холода, набросив на плечи влажное полотенце. Сзади, на кровати, обложившись подушками, сигаретами, бутылкой ликера и вазой с яблоками, устроилась мама. Она только что закончила готовить ужин, и сигаретный дым, исходящий от нее, сильно припахивал луком и болгарским перцем.

«Моя семья, мои родные, - с теплотой размышлял я. - Неряшливые, эмоционально разболтанные. Но, в конце концов, все их недостатки вполне компенсируются тем, что они меня любят. Ведь они меня любят?».

- Хорошо, Санек, что ты никуда не идешь, - пьяненько пробормотала мама. Она вздохнула: ее мысль о старшем сыне, который вторые сутки пропадал неизвестно где, осталась невысказанной. - Часик посмотрим телевизор, проголодаемся, а потом вместе поужинаем. Правильно, папочка?

- Вряд ли я проголодаюсь, - хохотнул папа, отправляя в рот очередной кусок колбасы.

«Папочка… Уже и не помню, когда последний раз называл его папочкой. Смотрю свысока. Для меня он отсталый, завершенный в своем развитии предок. Я совершенно не ценю его жертвенности. Человек с высшим образованием, талантливый литератор, он всю жизнь проработал холодильщиком какого-то там разряда, чтоб нас поднять… »

- Где они берут таких идиотов? - выпалил папа, наблюдая телевизионную игру.

- Не твои ли родственники из Барановки? - съязвила мама.

«Возможно, в отношении к отцу я перенял мамину манеру вечно над ним подтрунивать. Но ведь мама делает это без злобы! Она - красавица, праправнучка царского министра и дочь знаменитого профессора - в одной упряжке с мужем безропотно взрастила троих детей. Заперла себя в клетку квартиры, чтоб вовремя подавать, обстирывать, убирать… »

- Нет-нет, - не унимался Юрий Солодин. - Ты посмотри, они, действительно, недоумки.

Телеведущий - пожилой весельчак с блестящей кожей - задал глупейший вопрос, провоцируя игрока, молодого косноязычного кавказца, на ответную глупость. Кавказец его надежды оправдал, зрители захохотали. Хлопнув в ладоши, злым и мощным тенором захохотал папа. Его поддержал переливчатый мамин фальцет. Неожиданно, вслед за родителями, засмеялся и я, хотя и не понял суть шутки. Впрочем, сути не было. Была именно добрая и милая глупость, рассчитанная на то, что у экранов сидели добрые, милые люди. А бывали они таковыми лишь в семьях, в окружении деток, мамочек, папочек, рядом с любимыми женушками и муженьками. И сидели они именно так - с колбаской, пивком, в трусах и халатах.