Сергей Бондарев – Герои не боятся крови (страница 2)

Я забивал в телефон адрес продавца фургона, когда в окно грубо постучались. Мусорщик в желтой робе наклонился так низко, что его курчавая борода прилипла к стеклу. Узором расползся отпечаток горячего дыхания.

- Эй, ты! – хрипло выкрикнул мусорщик. - Мы тут проехать не можем, нам надо ящики опорожнять. Полчаса сигналили. Мог бы выйти, е-мое!

Он был сравнительно молод, хоть и зарос бородой. Скорее всего, он развел на лице растительность, чтоб прятать в ней социальные обиды и последствия ночных попоек. Парень лопатой ворочал дерьмо, производимое равнодушным обществом. По сути, он находился в выгребной яме, куда его загнала нужда, и там он отчаянно барахтался, надеясь однажды выбраться и отмыться.

«Беспросветно тупой мусорщик, - думал я, проезжая мимо желтых фигур с лопатами. – Твоя надежда быстро иссякнет. Ты поймешь, что выгребные ямы – естественная среда твоего обитания. Как следствие - ты избавишься от обид: ведь навозный жук не рефлексирует по поводу своего положения в экосистеме. Ты сбреешь бороду, завяжешь с бухлом, заведешь постоянную самку, чтоб вместе с ней плодить будущих мусорщиков…»

«А вы, пассажиры общественного транспорта, среднестатистические граждане с месячным доходом в три ящика водки, - куда вы едете в своих мечтах? - вопрошал я, вплотную приткнувшись к заду троллейбуса (в запотевшем экране окна смутно маячили неподвижные головы кубанцев). – Пенсионеры и домохозяйки, студенты и мелкие служащие. Верите, что жизнь когда-нибудь наладится? Надеетесь на нынешнюю власть? В ваших мечтах дешевеют товары, снижаются налоги, пособия и беспроцентные кредиты сыплются как манна небесная. Эй, пора просыпаться! Вы никуда не едите, вы безнадежно торчите на обочине прогресса! Вы не нужны власти, потому что вы – дармоеды. Вас давно заменили газовыми и нефтяными трубами. Вам отстегивают мизерную долю лишь для того, чтоб вы заткнулись. И еще одна новость, пугающая своей парадоксальностью: а власти в стране то и нет! Есть ее имитация, осуществляемая ловкими проходимцами и стяжателями…»

Обгоняя старый неуклюжий троллейбус, я вспомнил отца и давний наш разговор в его кабинете. Юрий Солодин стучал пальцем в корешки книг, написанных великими гуманистами, и уныло призывал младшего сына к добрым деяниям. «Ты должен стать мягче, Саша. Научись прощать людям их слабости. В первую очередь, ты принесешь пользу себе, открыв в душе кладезь положительных чувств…» Естественно, отец намекал на мое отношение к брату, которое казалось ему неоправданно равнодушным. Я ответил шуткой, что кладезь, мол, густо заплеван, в него пару раз помочились и сбросили кучу мусора. «Протух кладезь», - с улыбкой посетовал я. Кажется, я сильно его расстроил. Лицо Юрия Солодина обрело гримасу, в которой без труда читался вопрос: «В кого ж ты таким уродился, сыночек?» «Слава богу, не в тебя», - едва не сорвалось у меня тогда с языка.

Действительно, теперь я понимал (спасибо Аннушке), насколько сильно отца изувечил его натужный гуманизм. Потомственный казак – предположительно, воин и победитель, - Юрий Солодин жизненную энергию тратил на то, чтоб вновь и вновь перевоплощаться в овцу. Веря античным и восточным философам, он подчинился судьбе. Бесполый плотник из Назарета научил его подставлять щеки. Классическая литература внушила сострадание к выродкам и недотепам. Отец не желал замечать, что территория – им не завоеванная, задешево его прикормившая – все больше напоминала гигантскую бактерию. Людей стало так много, что их пришлось спрессовать и довести до состояния кипящей плазмы. Эволюционные силы, некогда вдохновлявшие на тесное единение, добивались от жителей мегаполиса совершенно противоположного. Традиционная любовь к ближним повсеместно замещалась постмодернистским желанием послать всех на хер.

Один из «ближних» ожидаемо напомнил о себе телефонным звонком.

- Эй, Санек, – трубный голос Булыги звучал весело, - ты где? Почему на сходку не явился? Мы тут важный вопрос обсуждаем, куда и какой еще баннер с моей рожей - га-га! - воткнуть. Подъезжай скорей.

- Федор Андреевич, вы извините. Но я… хотел бы сегодня отпроситься. По личному делу.

- По личному делу? Да ты че! - Булыга понимающе расхохотался. – Загулял, сынок? Ну, и как телка?

- Она не телка, Федор Андреевич. У меня тут, по ходу, все серьезно.

- Да ладно! – удивился Булыга. – Не рано, Санек? В твои-то двадцать три! Еще столько можно накуролесить!

- Нет, что-то уже не тянет куролесить.

- Сынок, да ты никак влюблен?

- Похоже на то.

- Так, может, свадьбу замутим?

- Можно подумать...

Сходкой назывались утренние собрания в кабинете Булыги. Мой шеф специально освоил уголовный лексикон, чтоб выглядеть хищником в криминальных разборках. Три года назад, принимая демобилизованного сержанта Солодина в охрану, он искренне пожаловался на «волчью долю бизнесмена». «Я ж, сынок, спать разучился. В девяностые меня два раза грохнуть пытались, сына едва не украли. Жил, как на войне». В свои пятьдесят с небольшим Булыга имел тучу болячек, не поддающихся лечению: избыточный вес, диабет, гипертония, хронический гастрит, геморрой. Полгода назад, в начале лета, он был близок к инфаркту, неделю лежал на капельницах, когда федералы устроили в Кубанске невиданный переполох: арестовали мэра, двух его замов и смотрящего за краем вора в законе Колю Журмана. Попутно, для большего устрашения, «варяги» замели нескольких чиновников из разных ведомств и пару десятков местных бизнесменов. Фирму «Порядок» не тронули, но предложили «жизнь по новым правилам» и на стороне «правильных людей».

«Несчастные толстосумы, - думал я, двигаясь по Центральной мимо госучреждений и фирменных офисов. – Разными способами вы сколачиваете свои состояньица, потом пытаетесь их втиснуть в экономику, страдающую хроническим недомоганием. Большей частью вы воруете, пилите бюджет и спекулируете, обдирая паршивых соотечественников. Сообща вы скирдуете избыточный капитал, наполняя им закрома подставных банков. Они подставные в том смысле, что настоящие их хозяева находятся не здесь, не в этой второсортной стране. Где-то в Лондоне или в Нью-Йорке они спокойненько ждут, когда ваша жертвенная корова наберет достаточный вес. Однажды ее уведут на заклание простым щелчком компьютерной мышки (схема называется – «кризис»). И вы опять – в который раз! – останетесь в дураках. Объявив себя правящим классом, вы вновь и вновь правите к собственному разорению, обогащая при этом чужие народы. Вы не отцы нации, вы – ее худшая часть, сравнимая с глистами!»

- Анна, Аннушка! – восторженно повторял я, колеся по сырым декабрьским улицам.

Подумать только, три года назад я, тогдашний Саня Солодин всерьез мечтал о покупке черного «Мерседеса». Внешне, то есть для внешнего мира, ничего страшного не было в том, что двадцатилетний человек, демобилизовавшись из армии, хотел ездить на дорогой машине, шуршать крупными купюрами и укладывать под себя как можно больше девчонок. Внешний мир полагал, что годам к тридцати, заездив нескольких дорогих коней и устав от беспорядочного секса, человек как-то вдруг поумнеет. Он заведет собственное дело или возглавит чужое, женится на порядочной девушке, построит дом, родит детей. И бог с ними, с этими миллиардами нейронов, которыми природа для чего-то напичкала человека! Все эти аксоны и дендриты, синапсы и медиаторы - тьфу, гадость какая! - умели, в конце концов, за ненадобностью отмирать. Человек потому и умнел к тридцати годам, что именно с этого возраста начиналось активное отмирание (за ненадобностью) его мозговых тканей.

«Кем же я был, пока не встретил Анну? - размышлял я, проезжая по дугообразному мосту. - Кем стал, научившись осознавать вещи, непостижимые для большинства землян? Вот я еду по мосту, бросаю взгляд вправо. Там, на окраине города, - район новостройки. Огромные кубы и параллелепипеды теснятся на клочке земли. В доли секунды я успеваю осознать, что новостройка возникла самостоятельно. Города, дороги, плотины, электростанции, пахотные поля - все рождается самостоятельно. Повсюду, по всей Вселенной, из небытия выпадают относительно мыслящие твари, чтоб что-то там построить и тут же ухнуть обратно в небытие. И я, благодаря Аннушке, в долю секунды могу прочувствовать эти грандиозные события!..»

Повторная волна нежности захлестнула меня. Я затормозил, я съехал на обочину. Заглушив мотор и откинувшись на сиденье, я нюхал пальцы, вобравшие запах Анны. Да, Саша Солодин был неизмеримо мал в масштабах космических процессов. Но в чувстве любви неизмеримо малые твари каким-то чудесным образом могли охватить, вобрать...

Я не успел домыслить образ безразмерной твари. Впереди, мигнув тормозными фонарями, остановилась белая «десятка» с синей полосой и мигалками. С обеих ее сторон разом распахнулись дверцы. Двое мужчин в пятнистых маскировочных куртках ловко выскочили из нее и стремительно двинулись к моему «Мерседесу». Они пересекли трепетную пелену пара, сочившегося из невидимых щелей на обочине. Я нажал кнопку стеклоподъемника и повернулся, чтоб взять с заднего сиденья сумку с документами.

- Сидеть, мать твою, не двигаться!

Я удивленно выпрямился. Мне в лицо смотрело дуло пистолета.

- Руки за голову! Руки за голову, я сказал! Колян, проверь его.