Сергей Бондарев – Герои не боятся крови (страница 12)
- Ну, это как…
Взмахом руки я попросил отца помолчать. Меня не интересовали легковесные суждения кабинетного мыслителя. Как бреньканье балалайки, они могли лишь разладить симфонический строй моего интеллекта.
- Подожди, па, я еще не закончил. Мне недавно открылось, почему Зона неподвластна обществу. Тут четко проглядывается аналогия: организм и его ДНК. Макака как угодно может относиться к собственному уродству, но ей не дано ковыряться в геноме, где четко прописано, что быть макаке ушастой и краснозадой миллионы лет, пока не исчезнет. Я не ставлю вопроса, кем прописано. Просто, на данном этапе моего индивидуального развития, я понял: ДНК человеческого общества – это не храм, не монастырь, не детский сад, не школа, не университет. Данные учреждения - это лишь немощные попытки раскодировать основу. Подлинная душа человечества извечно репродуцируется в других общественных структурах. На сегодняшний день – это Зона, тюрьма, банда, секта, террористическая организация. Это секретные организации, которые охотятся на банды и террористов. Это тайные политические сообщества, финансовые и промышленные корпорации, поедающие друг друга. В них воспроизводится дух окультуренного людоедства, и никто, никогда не сумеет этот дух победить. Короче, мы, планетарное общество гомо сапинсов, навсегда обречены быть скрытыми каннибалами. Вот что я понял, находясь здесь, папа!
- Ого! – глухо воскликнул отец.
Кислая гримаса так и не сошла с его лица. Более того, она поползла ниже, перекосив шею и плечи Юрия Солодина. Теперь он сидел за столом, наклонившись вбок, прячась за пустой бутылкой. Взгляд сверху открыл мне бледную плешь на темени отца, издали похожую на лишай. Затем я вдруг заметил, что мой папа словно вдвое уменьшился, превратившись в старенького подростка. Папа-подросток был чем-то сильно напуган.
- К чему ты это все говоришь, сынок? – тихо промямлил Юрий Солодин.
- К тому, что я прозрел, папа! Меня теперь не штормит. Оказывается, чтоб полноценно развиваться, надо видеть не макияж мира, а его реальную изнанку. Короче, я вышел из тупика! И, знаешь, чем аукнулось мое новое состояние?
- Чем?
- Я обрел новые чувства! Невероятные по размаху и мощности чувства! Точнее, оно одно, это чувство, но в нем столько слоев, столько оттенков! Ничего подобного на гражданке я не испытывал. Да, там были увлечения, западания, пристрастия. Короче, я из лужи в лужу нырял, а здесь – в океан окунулся…
- Стоп! - попросил отец, хватаясь за лоб. - Я, кажется, приплыл.
Я помог отцу добраться до постели. Юрий Солодин, тяжело сопя, разделся. Я был удивлен, что отец опьянел так быстро и сильно. Прошло чуть больше часа, как мы приехали в гостиницу и сели за стол. Я не успел даже расспросить, как там поживали мама, сестра, брат, Булыга, Игорь Максимович.
Я оделся, спустился в буфет. Гулкая гостиница была наполнена странными шумами.
- Ветер в трубах поет, - объяснила сонная буфетчица.
Я купил бутылку минеральной воды. Поднимаясь наверх, я попытался уловить в шумах отзвуки какой-нибудь мелодии. Мне помешали сдавленные рыдания отца. Я бросился в номер. Юрий Солодин плакал, накрыв голову подушкой.
- Па, что такое? - пролепетал я, стоя посередине темной комнаты.
Отец, скинув подушку на пол, взахлеб спешил признаться. Сережа, еще летом, приехал из Москвы на каникулы. Другой Сережа, совсем другой. Лица нет, кожа да кости. На руках шрамы. Шприцы, таблетки. Уговорили лечь в клинику. Думали, будет лучше. Булыга посоветовал. В лучшую клинику. Не стало лучше. Через неделю Сережа сорвался. Украл деньги. Потом стал бояться зеркал. Да-да! Из зеркала, что в прихожей висит, на Сережу выпрыгнуло чудовище. Как Сережа кричал! Как кричал! Под кровать прятался! Пришлось врачей вызывать.
- Как же ты прав, сынок! – рыдал отец. – Чертов балаган! Нет никакой разницы между лицом и задницей! Чертов балаган!..
Прошло пять лет. Я, двадцатитрехлетний управленец крупной строительной компании, лежал на широченном диване в элитном банном номере и старательно вспоминал. В моем армейском прошлом торчала парадоксальная заноза. Я был сержантом, служил во внутренних войсках. Что-то произошло со мной непонятное, странное…
- А вот и я!
Девушка «по вызову» вышла из парилки, прикрывая грудь дубовым веником. Она стояла в коридорчике, соединявшем комнату отдыха с бассейном и душевой. Опустив веник, девушка игриво качнулась.
- Извини, забыл твое имя.
- Лойла.
- Иди ко мне, Лойла.
Я скинул простынь с бедер.
- Ого! - воскликнула девушка.
После парилки Лойла порозовела. Они все розовели после парилки - студентки из бедствующих семей, дурочки окрестных деревень.
- Вначале ты меня обласкаешь, Лойла.
Я наблюдал за собственным отражением в зеркальном потолке. Я лежал на спине. Мои волосатые ноги были расставлены и согнуты в коленях. Руки я заложил под голову, чтоб выгодно очертить мускулистый торс и толстенные бицепсы. Между ног, компактно сложившись пополам, лицом вниз и на коленях, бесшумно работала Лойла. И если б не ее темные волосы, которые в зеркальном потолке ритмично колыхались, можно было принять розовое тело девушки за гигантский нарост в паху. Я угрюмо рассмеялся. Девушка оторвалась от работы, приподнялась, откинула с лица влажные волосы, вытерла ладонью натруженные губы.
- Что-то не так? - озабоченно спросила Лойла.
- Нет-нет, все чудесно! Продолжай!
Лойла продолжила. Продолжил и я - ковырять занозу в моем армейском прошлом.
Итак, я охранял Зону в таежном поселке Кужуч. Под влиянием Зоны, экстремальной среды обитания, я пережил экстремальное чувство к женщине. Я стал воспринимать реальность не так, как предписано человеку традициями, культурой, воспитанием. На некоторое время, благодаря чувству, я как бы вышел за пределы человеческого. Затем приехал отец и ошарашил новостью о болезни Сергея.
Два дня мы пили коньяк и бестолково рефлексировали. Юрий Солодин уезжал, начисто выпотрошив мой мозг. Мне вдруг так сильно захотелось секса – простого животного соития, - что я уже не парился по поводу каких-то там запредельных ощущений. Автобус с отцом еще не скрылся за поворотом, как я уже мчался к дому начальника зоны. Мне повезло - Лариса как раз возвращалась из магазина с сумкой продуктов. В заснеженном темном переулке, преградив ей путь, я страстно и путано объяснился. Вывалил все - и про наблюдения с вышки, и про космическую коммуникацию, и про остановленное время в момент соприкосновения наших рук. Тут же полез целоваться. Лариса не сопротивлялась.
В тот самый момент чувство и развеялось! Свалившись с заоблачных вершин в заснеженный переулок, я обнаружил в своих объятиях обыкновенную земную женщину. Я долго целовал ее в засос, потом стал торопливо расстегивать пуговицы на ее дубленке. «Только не здесь!» - испугалась Лариса, и я поволок ее в гостиницу к остаткам отцовского коньяка. И больше не гудела магма под тонкой земной корой. Звезды потускли, уподобившись неряшливой россыпи конфетти. А ветер, дувший со стороны Зоны, ощутимо припахивал ингредиентами зэковской кухни.
- Все, Лойла. Хватит.
Девушка, чрезмерно увлекшись механической работой, меня не услышала. Стоя на коленях, она продолжала двигать головой – вверх-вниз, вверх-вниз, - напоминая неистового богомольца некоего дремучего культа. Ассоциация была настолько неприятной, что я непроизвольно дернулся, будто пытаясь выскользнуть из пасти мистического кровососа.
- Эй, я сказал, хватит!
- Что? Что не так? - удивилась Лойла.
Я сел, обмотался простыней, жестом попросил Лойлу уйти. Парадоксальным в армейской истории было не только чувство, но и обратная реакция на него. Сержант Солодин как будто преступно «засветился» своей претензией на сверхчеловеческое, за что немедленно был наказан преображением в обыкновенного балбеса, каковым он стопроцентно являлся на гражданке. Пропало желание размышлять о Зоне, анализировать связанные с ней социальные феномены. Думать, вообще, расхотелось. Мозги заполнил один интерес – трахаться, трахаться, трахаться.
До весны я терзал Ларису, пока она не сбежала от слепней и гнуса к себе на родину. Потом связался с женой кинолога, затем была медсестра части. Позже я переключился на подруг и сестер зеков. Женщины, приезжая на «свиданки», останавливались все в той же гостинице, и каждая вторая надеялась пронести в зону запрещенные вещи. Некоторым из них я помогал – наиболее симпатичным и сексуально озабоченным. После дембеля, вернувшись в Кубанск, начал с одноклассницы Оли, через неделю продолжил с соседкой Надей с первого этажа. Вскоре я уже и имен не запоминал. В ночных клубах снимал богатеньких глупышек, в барах и ресторанах – демократичных простушек, на улицах и в парках – доверчивых лохушек. Все чаще, экономя время, пользовался услугами продажных девочек.
- Эй, Лойла!
- Да.
Девушка выглянула из предбанника, крепя к ушам громадные стеклянные клипсы.
- Как ты думаешь, Лойла, люди ближе к животным, или к ангелам?
- Люди?
- Да, люди.
- Ну, смотря к каким животным.
Она меня рассмешила, проигнорировав слово «ангелы». Меньше всего ее клиенты ассоциировались с какими-то там небесными существами. Скорее всего, Лойла различала их лишь по степени сходства с теми или иными зверушками. Учителя и доктора казались ей милыми псами, спесивые чиновники – кабанами и бегемотами. Военные напоминали медведей, уголовники – удавов. И, несомненно, такое представление о человеке было гораздо более объективным, чем знаменитое суждение об «образе и подобии божьем».