Сергей Бондарев – Герои не боятся крови (страница 11)

Я спустился с вышки. Вышкарь продолжил высвистывать лагерный фольклор. Помню, как не вполне уверено, словно после тяжелого нокаута, двигалось мое тело. Мне не хватало дыхания. Почему-то хотелось дергаться и нечленораздельно кричать, как это бывает с шаманами, опоенными наркотическими морсами. Но самым странным было паранормальное ощущение, будто между мной и Ларисой сама собой установилась некая коммуникация. Нас будто настроили на одну волну, превратили в дополнение и продолжение друг друга, но не здесь, в среде осмысленных вещей, а на других уровнях, обычному сознанию недоступных.

Я шагал по бетонной тропе караула, а у меня под ногами нарастал непонятный гул. В какой-то момент пришло осознание, что это гудят реки магмы под тонкой земной корой. Затем в дневном небе четко проявились звезды! Был еще ветер, несущий с собой запахи всех земель, над которыми он пролетал. В караульном помещении вместо тупых подчиненных я обнаружил людей, полных скрытых ума и величия. Даже толстая зеленая муха, бившаяся в стекло – недавнее для меня воплощение мерзости, - претендовала отныне на вдумчивое отношение. Я открыл форточку, осторожными пальцами направил насекомое в свободную счастливую жизнь.

Лариса жила в гражданском поселке, в двенадцати километрах от зоны. Что-то про нее я узнал из разговоров солдат и прапорщиков. Родилась и выросла в таежном поселке, окончила курсы бухгалтеров, поселилась в доме дяди, ни с кем из мужчин пока не встречалась. Все эти сведения, кроме последнего, были мне безразличны, как позолота храмов для истинного верующего. Ничего не значило лошадиное имя девушки, мимо глаз скользили ее нестильная одежда, тяжеловесная золотая бижутерия, несогласованный по тонам макияж.

К восьми часам утра белая «Волга» начальника зоны заезжала на стоянку, прямо напротив смотрового окна нашего контрольно-пропускного пункта. Я украдкой, прячась за занавеской, наблюдал, как моя Богиня выпархивала из машины, небрежно захлопывала дверь. Быстрыми отточенными движениями, уже на ходу, она что-то на себе поправляла и одергивала – воротник желтого плаща, синий шарфик, кожаный ремень на талии.

Дядя Ларисы, сухощавый коротышка с плоским и вечно недовольным лицом, быстрым шагом приближался к проходной. Я подавал солдату знак: сухо щелкала и со скрипом откатывалась входная дверь. Полковник и его племянница входили в зарешеченную камеру предварительного досмотра. Наступала пиковая фаза моей замороченности. Я совершал какие-то действия: принимал пропуска, делал записи в регистрационный журнал, сам включал вторую дверь. Я что-то отвечал полковнику, имевшему привычку задавать караулу один и тот же тупой вопрос: «Ну, как служба, ребята?» Я даже иногда шутил, иллюстрируя свою эрудицию подходящими стихами и фразами из классики. Короче, я умело маскировал то, что происходило со мной на самом деле.

А происходило со мной вот что: каждая секунда реального сближения с Ларисой наполнялась таким весомым значением, что весь временной поток во мне как бы утяжелялся и замедлялся. Время превращалось в субъективный фактор, подобный звуку, вкусу и цвету. Оно вообще тормозило и буксовало, когда Лариса, минуя специальное оконце, подавала пропуск между прутьев решетки, и я, принимая его, как бы нечаянно прикасался к ее пальцам. Невидимый ангел хлопком в ладоши объявлял стоп-кадр. Я смотрел на профиль Ларисы: высокий лоб, ровный нос, выпуклые блестящие губы. Загнутые ресницы верхнего века слегка опущены, как будто их хозяйка о чем-то задумалась. Каштановые волосы аккуратно зачесаны назад и ровно подрезаны на уровне лопаток. Я различал каждый миллиметр ее кожи, оттенки влажного блеска в уголке глаза, цветовую фактуру полупрозрачной ушной раковины. И, честное слово, мне ничего не хотелось из того, что раньше я проделывал с массой других девушек. Сама мысль о возможности каких-то там слюнявых засосов, возни в постели с раздеванием, с кувырканием, с ахами и мокрым хлюпаньем, - такая мысль казалась мне кощунством.

В начале октября вместе с первыми заморозками неожиданно нагрянул мой папа. Потомственный южанин не имел зимней одежды. В кожаном плаще и широкополой шляпе, в узких осенних туфлях, Юрий Солодин скакал у ворот части, точно приблудившийся цирковой пудель. Командир роты, не раздумывая, подписал мне «увольнительную» на три дня.

В поселок ехали на ротном «уазике». Отец беспрерывно говорил. Он вновь и вновь, ерзая и похохатывая, описывал свои дорожные приключения: в поезде чемодан едва не забыл, чудом не околел на станции, дожидаясь рейсового автобуса.

- Я в дверь гостиницы полчаса стучал, они там все спали в шесть утра! - восторженно рассказывал отец, бегая взглядом по кабине «уазика». - Но гостиница теплая, номер просторный, я три бутылочки нашего кубанского коньячку привез!

На слове «нашего» голос отца неестественно взлетел. Я догадался, что первоначально «нашего коньячку» было гораздо больше. Отец, сняв шляпу и уткнувшись лысеющим лбом в мое плечо, слезливо бормотал:

- Боже, как я рад! Как я соскучился. Давай, сынок, рассказывай о себе! Как ты тут, родной, выживаешь в таких жутких условиях?

Я долго подбирался к теме аномального чувства. Помог коньяк, вместе с которым на стол в гостиничном номере из отцовского чемодана переместились колбасы, копченый цыпленок, сушеная тарань, адыгейский сыр, фрукты, орехи. Я растворился во вкусовых ощущениях. За окном в стремительно густеющих сумерках зажегся одинокий фонарь. Над пустынной площадью, обрамленной елями, вилась поземка. Стол, накрытый отцом, вернул меня в Кубанск.

- Я изменился, папа. Я не жалею, что пошел в армию. Я очень рад, что попал именно сюда, в эти жуткие, как ты выразился, условия.

Отец, перестав жевать, гримасой выразил недоумение. Я стал объяснять. Впервые в жизни я говорил с отцом как независимо мыслящая личность. Обычно, в доверительных философских беседах, Юрий Солодин что-то внушал своим сыновьям, а те лишь неловко сопротивлялись или безоговорочно соглашались. Впервые я почувствовал, что перерос своего учителя.

- Ведь меня никто не понял, когда я пошел в армию. Вы предлагали мне отсрочку, а я отказался. Почему я отказался, па?

- Не знаю, сынок.

- Ты с пеленок нам втолковывал, что для умного человека нет страшней беды, чем вынужденная остановка в развитии, пробуксовка, топтание на месте. Человек - он как комнатное растение: если упрется в потолок, то начнет деформироваться, расти вкривь и вкось, пока не превратится в психического инвалида.

- Я такое говорил?

- Да, говорил. Так вот, к восемнадцати годам я именно таким инвалидом и стал. Я не заметил, как это произошло. Вместо мозгов стал накачивать мышцы. Завел друзей – откровенных неандертальцев. Помнишь, мои проблемы с милицией? Короче, я забрел в тупик.

- Ты мог пойти учиться.

- Куда, па?

Насмешливо улыбаясь, я встал из-за стола. Созревшая во мне мудрость была отчасти пророческой, а потому ее следовало озвучивать стоя. Я медленно двинулся по комнате и столь же медленно жестикулировал, будто качал в руках нечто убийственно тяжелое.

- Университеты, институты! Сплошная профанация! Наш Серега учится в Москве, ну и что? Лично я не заметил, что он совершенствуется. Как там у него в последних песнях: «Нет никакой разницы между лицом и задницей». Или вот еще: «Давай имена поменяем на клички, высокие чувства занизим в кавычки». Да это же манифест клоунов! А я с детства, ты знаешь, ненавижу цирк!

- Ты хочешь сказать, армия – не цирк?

- Армия – вдвойне цирк! Но после школы меня так штормило, что я готов был отправиться куда угодно, хоть на Марс! А тут – повестка. Вроде как перст судьбы. Ну, я и решил попробовать… Что? Ты что-то сказал, па?

Сбившись с мысли, я мельком взглянул на отца. Юрий Солодин отрицательно мотал головой, потом взмахом руки попросил – мол, продолжай. Однако что-то было не так с его внешностью. Отца будто перекосило, как от съеденного целиком лимона. Гримаса была столь пугающе неестественной, что я поспешил отвернуться.

- Ну, так вот, - продолжил я. – Мне повезло, я попал туда, куда надо!..

Остановившись у окна, я ладонями обхватил край подоконника. Я вплотную приблизил лицо к стеклу, направив взгляд поверх освещенной площади и нескольких жилых кварталов, смутно маячивших сквозь сумерки морозного вечера. Там, за грядой сопок, пребывала она – ЗОНА! Прежде чем доверить отцу свое запредельное чувство к Ларисе, я должен был высветить причины, по которым, как мне казалось, оно возникло.

- Что должен был увидеть принц Ситхартра, чтоб впоследствии переродиться в Будду? Я хорошо запомнил твои уроки, папа. Чтоб прозреть, надо встретиться с мертвецом. Здесь, в армии, я на него и наткнулся! Мало того, я его охраняю!

Продолжая вглядываться в темноту, я красочно описал тюремные порядки. Паханы и шныри, воры и стукачи, мужики и опущенные. Всякий, сюда входящий, забудь, что ты человек. Зона – территория древних страхов. Чтоб внушать уважение, чувствуй себя людоедом. Сильного – опасайся, слабого - унижай. Избавляйся от жалости как от заразы. Не верь, что убийство – порок. Обмани, чтоб не быть обманутым. Забери, пока не забрали другие. Учись наслаждаться жестокостью в отсутствие прочих наслаждений.

- Я вначале опешил! У меня был мировоззренческий ступор! Я не мог понять – как такое возможно? Есть Кремль, парламент, Большой театр, концертные залы, библиотеки, телевидение, интернет, ученые конференции. Много чего такого есть, что доказывает нашу цивилизованность, пусть даже отчасти деланную и шутовскую. Зачем же, думал я, у себя под боком - внутри себя, под собой - создавать и содержать подобные парки динозавров? Их в стране – несколько тысяч. Текучесть – страшная. Полмиллиона постоянно пребывает за решеткой! Пять миллионов обслуживают текучку – ловят, судят, охраняют. Представь масштабы этой структуры и последствия ее работы! Казалось бы, общество обязано покончить с этими курсами теоретического и практического каннибализма. Но что-то мешает обществу.