Сергей Богатков – Надлом (страница 9)

Родион продолжал стоять посередине комнаты, а члены комиссии молча сидели и, не говоря ни слова, разглядывали его уже несколько минут. Непреднамеренная пауза слишком затянулась, и чиновник решил начать диалог сам.

– Ну здравствуйте Родион, – негромко произнёс он, обращаясь к мальчику. – Вы знаете, почему мы вас сюда вызвали?

– Знаю, – честно признался Родион.

– И почему же?

– Потому что вы хотите отправить меня в колонию, – абсолютно спокойно и уравновешенно ответил Родион, будто речь шла вовсе не о нём.

– И вы понимаете за что?

– Нет, – так же скупо промолвил Рубанов.

Все члены комиссии внимательно следили за происходящим.

– Ну а если вы не понимаете, за что вас хотят отправить в колонию, тогда откуда же вам известно, что вас вообще хотят куда-то отправить?

– Мне об этом каждый день говорят.

– Кто вам говорит об этом?

– Вот он, – небрежно ответил Родион и кивнул в сторону Аркадия Вениаминовича.

Аркадий Вениаминович вспыхнул краской, поскольку ему стало очень неудобно за то, что у членов комиссии могло сложиться впечатление, что он сознательно борется с малолетним ребёнком.

– Да как ты смеешь так говорить, негодник?! – не выдержав, выпалил Аркадий Вениаминович, действительно уже давно желавший избавиться от Родиона. – Ты что себе позволяешь?

Но Родион продолжал стоять на том же месте и даже не обратил на выступление воспитателя никакого внимания.

– Вот, – возмущённо продолжил Аркадий Вениаминович, – вы видите, господа, видите вы этого наглеца. Да он даже разговаривать с нами не желает. Возомнил себя бог знает кем, хотя сам собой ничего не представляет.

– Спокойно, пожалуйста, Аркадий Вениаминович, – оборвал его чиновник, – не забывайте, что перед вами десятилетний ребёнок.

От такого нелепого замечания в свой адрес Аркадий Вениаминович обомлел. Он сделал несколько неуклюжих резких движений и недовольный уселся на место.

– А почему они хотят отправить вас в колонию, как вы сами считаете? – так же вежливо и деликатно спросил у Родиона чиновник.

– Потому что они меня ненавидят.

Такой ответ весьма удивил не только чиновников, но и всех присутствующих.

– А за что они вас ненавидят? – снова поинтересовался чиновник.

– Откуда мне знать? – скупо ответил Родион.

– Ну а почему же вы, Родион, ведёте себя таким неподобающим образом, как про вас говорят? Дерётесь, мешаете учиться другим детям, бьёте стёкла в классах, девочку толкнули. Почему вы всё это делаете?

– Я не делаю этого, – бесцеремонно соврал Рубанов, – они на меня просто наговаривают. Они все хотят исключить меня из интерната и направить в колонию, потому и наговаривают на меня.

Все присутствующие переглянулись. Такого ответа от Рубанова не ожидал никто.

Редкий ребёнок может так беззастенчиво врать в присутствии десяти взрослых, решающих его судьбу. Родион Рубанов мог. Ещё раньше, за несколько дней до этого совещания, он знал, что на этой комиссии его попытаются исключить из интерната, и чтобы этого не произошло, он решил всё отрицать, и теперь ему оставалось лишь неукоснительно следовать выбранной им тактике.

– Ну как же так? – недоумённо произнесла Надежда Павловна. – Как же ты можешь так говорить, Родион? Ты ведь знаешь, что всё то, что о тебе говорят, правда.

– Нет, – продолжал жёстко стоять на своём Рубанов.

– Ну и как можно с ним разговаривать, господа? – вдруг неожиданно выступил Григорий Александрович. – Вот он стоит перед нами, нагло врёт всем нам прямо в лицо, и мы, взрослые люди, вынуждены слушать это враньё. Это просто возмутительно!

– А ты знаешь, Родион, – словно бы не заметив выступления Григория Александровича, продолжил чиновник, – а я ведь тоже в детском доме вырос. Да, только вот об этом мало кому известно.

Родион поднял глаза и посмотрел на чиновника.

– Правда? – сам не зная для чего, спросил он.

– Да, правда, – честно ответил чиновник, после чего на него внезапно нахлынули далёкие воспоминания.

И как-то в один миг перед ним пронеслись яркие обрывки детских впечатлений: и детский дом с прохудившейся крышей, и строгие воспитатели, и жестокие драки во дворах, и первая любовь, и его старенькая бабушка, единственная навещавшая своего внучка. Это были голодные тяжёлые годы разрухи и нищеты, не предвещавшие ничего хорошего в будущем.

Спустя мгновенье чиновник поднял глаза на собравшихся и как-то внезапно представил себя на месте этого маленького Родиона, стоящего сейчас перед ними и яростно дерущегося за самого себя. Да не просто дерущегося, но сражающегося с таким хладнокровием, какому могут позавидовать многие из сидящих здесь воспитателей. Чиновнику давно стало понятно, что всё то, что говорят о Рубанове Родионе, чистая правда. Но это была не вся правда. Правда заключалась ещё и в том, что этот маленький человек шёл наперекор судьбе, словно сознательно играя с нею. Он не боялся будущего, он смотрел ему прямо в глаза, без страха и трепета, ломая тем самым стандартные стереотипы о детской психологии. Вольно или невольно, Родион заставлял воспитателей терять перед ним лицо. Он побеждал их. Он был выше них. Он был выше всех тех, кто находился в этом зале. И чиновник, сам прошедший сквозь жернова детдома, оказался единственным, кто понимал это.

– Ну хорошо, – неожиданно громко произнёс чиновник и, поглядев на коллегу, сидевшего рядом, спросил: – У вас есть какие-либо вопросы к Родиону?

– Нет, – ответил тот, – мне всё предельно понятно.

– Ну тогда, – резюмировал он, – полагаю, что на сегодня всё и наше заседание можно считать закрытым. Решение по Рубанову будет принято после детального изучения его личного дела, о чём письменно будет сообщено заведующей интернатом. А вы, Родион, можете пока быть свободным.

Родион ещё раз глянул на чиновника, затем повернулся и, не говоря ни слова, вышел из кабинета.

А через две недели на имя заведующей интернатом пришло письмо из районной комиссии по делам несовершеннолетних, оставшихся без попечения родителей, в самом конце которого было указано: «В удовлетворении ходатайства об исключении Рубанова Родиона Николаевича (1985 года рождения) из интерната для детей, оставшихся без попечения родителей, отказать».

III

Аркадий Вениаминович пребывал вне себя от гнева. Он нервно ходил взад и вперёд по кабинету Надежды Павловны, неистово тряс головой и вздымал вверх дрожащие руки.

– Нет, ну это просто возмутительно! – громко и непрерывно твердил он. – Это совершенно, абсолютно безответственное решение. И о чём они вообще там думают, в этой администрации? Как можно было отказать в ходатайстве интерната? Нет, я этого решительно не понимаю. Я просто отказываюсь это понимать. Рубанов – преступник, малолетний преступник и совершеннейший подлец. Он ещё ничего не совершил, видите ли, – неистово повторял он слова, высказанные ему чиновником при личной встрече в здании районной администрации, – ничего не совершил. Да чего они там ждут? Они ждут, чтобы он совершил чудовищное преступление, ограбил кого-нибудь, избил, убил, может быть? Какое преступление они ждут? Неужели им непонятно, что ребёнок с таким возмутительным и чёрствым характером не может, не должен находиться вместе с остальными детьми? Такого ребёнка необходимо изолировать от коллектива, и в первую очередь для его же блага. Да что они вообще про себя там думают? Почему из-за таких нелепых, поспешных и, я бы даже сказал, глупых решений должны страдать другие люди? Почему должны страдать дети, воспитатели и вы, Надежда Павловна, в конце-то концов? Почему все мы должны страдать из-за этого Рубанова? Ну нет, это просто возмутительно, Надежда Павловна. И я думаю, что вы со мной согласитесь. Это решение необходимо обжаловать. Немедленно! – прокричал Аркадий Вениаминович в порыве буйного нервного потрясения. – Немедленно необходимо написать жалобу в область, в прокуратуру, в суд, да куда угодно, лишь бы отменить это возмутительное решение. Рубанову не место в интернате. Да и я со своей стороны решительно заявляю, что я приложу все усилия для того, чтобы и духа этого Рубанова не было в нашем интернате. Они возомнили себя великими психологами, педагогами! Они полагают, что, поговорив с ребёнком в течение каких-то жалких десяти минут, можно сделать о нём правильный вывод? Ха-а-а-а, – нервно засмеялся Аркадий Вениаминович. – Дилетанты, недоучки! Да они и понятия не имеют о детской психологии и тем более о психологии таких, как Рубанов. Ведь такие, как этот негодяй Рубанов, не понимают ничего, кроме грубости и силы. Вы видели, Надежда Павловна, как вёл себя этот Рубанов на комиссии? – с пеной у рта кричал Аркадий Вениаминович, обращаясь к заведующей. – Нет, ну вы видели это или нет? Да он ведь откровенно смеялся над нами и врал нам прямо в глаза. Он, не стесняясь, врал всем нам, и при всём этом мы с вами, Надежда Павловна, ещё и в дураках остались. Ему поверили, а нам нет. Получается, что все мы некомпетентны. Рубанов пересилил всех нас. Вы понимаете это, Надежда Павловна? Вот именно поэтому решение комиссии незамедлительно должно быть обжаловано. Другого выхода у нас нет. Иначе над нами будут просто смеяться, а этого я допустить категорически не могу. И потому, Надежда Павловна, я лично буду обжаловать и писать письма во все инстанции. Я добьюсь правды, отправлю этого малолетнего преступника за решётку и восстановлю наше доброе имя. А другого выхода у нас нет.