Сергей Богатков – Надлом (страница 10)

И проговорив это, Аркадий Вениаминович решительно и резко подошёл к столу, за которым сидела Надежда Павловна, и попросил, а точнее говоря, просто потребовал выдать ему несколько официальных бланков интерната для того, чтобы начать готовить жалобы.

– Постойте, Аркадий Вениаминович, – тихо произнесла заведующая, сидевшая всё это время за столом и внимательно следившая за монологом воспитателя, – мне кажется, что сейчас это уже не поможет. Более того, это обжалование лишь навредит нам.

– Как это не поможет, Надежда Павловна?! – возмутился Аркадий Вениаминович. – Да что вы такое говорите? Не поможет… Обязательно поможет, и Рубанов, я вас уверяю, не ранее как через месяц отправится в колонию, и вы больше никогда не увидите это чудовище. И я лично позабочусь об этом. Это уж я вам обещаю. Это дело я так не оставлю. Я покажу им там. Отказать, ишь чего удумали. Я им откажу, мы и на них управу найдём. Найдём, – протяжно произнёс Аркадий Вениаминович, вновь протягивая руку к бланкам интерната.

– Да погодите, вы, Аркадий Вениаминович, – уже более настойчиво повторила заведующая, – постойте, я вам говорю.

– Да что стоять-то, Надежда Павловна, – не унимался воспитатель, – что стоять-то, чего ждать? Мы исключим этого Рубанова из интерната и чиновнику этому покажем, что с нами нельзя так разговаривать. Я всё устрою.

– Я сказала, нет! – резко и внушительно ответила Надежда Павловна, стукнув рукой по столу, после чего Аркадий Вениаминович опешил и остановился. – Нет, я вам говорю, – повторила она. – Не хватало нам ещё обжаловать решения администрации. Вы понимаете, что вы мне предлагаете, Аркадий Вениаминович? Вы предлагаете мне публично усомниться в компетенции районной комиссии и пойти на открытый конфликт. Из-за кого? Из-за Рубанова! Ну нет, Аркадий Вениаминович. Вы уж меня извините, но я ещё из ума не выжила и такие глупости совершать не стану. Вопрос с Рубановым решён – он остаётся в нашем интернате. Всё! Точка!

Аркадий Вениаминович оскорбился таким ответом заведующей, но, ничего не сказав, просто молча вышел из кабинета и громко хлопнул дверью. А через месяц, подыскав новое место работы и продолжая считать себя глубоко оскорблённым, он уволился из интерната.

Но Родион ничего не знал ни об ответе из администрации, ни о разговоре, что сложился между Аркадием Вениаминовичем и заведующей. И лишь после внезапного и совершенно неожиданного для всех увольнения воспитателя Родион инстинктивно почувствовал облегчение и успокоился. После этого дни потекли своим чередом. Но по-прежнему Рубанов оставался трудным ребёнком. Это признавали все: и воспитатели, и администрация интерната, и даже родители, лишённые родительских прав, что изредка, навещали своих чад. Но сам Родион не обращал никакого внимания на оценки окружающих. Он жил в своём сложном мире своей, только ему понятной жизнью и ни на кого не рассчитывал. В последнее время Родиона не навещал никто. Лишь в первые годы жизни Родиона к нему иногда приходила Пелагея Степановна, та самая женщина, что когда-то принимала у его матери кабачки, и единственный человек, кто искренне плакал после смерти Рубановой Веры. Но по прошествии нескольких лет Пелагея Степановна, будучи уже в преклонном возрасте, заболела и уже не могла более навещать Родиона, а ещё через год она умерла. Так что можно сказать, Родион совершенно не помнил Пелагеи Степановны, хотя и знал, что когда-то к нему приходила какая-то бабушка. Помимо неё, несколько раз за эти годы судьбой Родиона интересовался и главврач больницы, где родился Родион, и однажды даже сам лично он приходил в интернат, чтобы поговорить с мальчиком. Но по какой-то причине милой беседы между Родионом и Романом Борисовичем не получилось, и вечно занятый главврач пропал, лишь изредка продолжая присылать в интернат небольшие посылки для Родиона, в которых находилась либо новая одежда, либо фрукты и шоколад. Родион принимал эти подарки, носил одежду, ел фрукты, и только один раз под давлением заведующей он написал Роману Борисовичу письмо с благодарностью.

Шли годы. Родион подрастал и постепенно превращался из ребёнка в подростка. В пятнадцать лет он выглядел уже вполне взрослым. Его детская худоба постепенно исчезала, а частые занятия физическим трудом на свежем воздухе, от которого он никогда не отлынивал, и физкультурой, которую он любил больше других предметов, превращали его тело в образец, достойный подражания и зависти сверстников. Его белокурые волосы немного потемнели, но продолжали оставаться кудрявыми, а сильный пронзительный взгляд приобретал дополнительную осмысленность и проницательность.

Многое изменилось за это время. Родион заметно поумнел. Его прежняя нелюдимость несколько притупилась, и он даже завёл себе одного товарища, единственного человека, с которым он мог говорить искренне. Этим человеком оказался Митька Рябов, такой же воспитанник интерната, как и Родион, но на два года младше его по возрасту. Родион сам не понимал, почему именно с Митькой ему так легко и комфортно. Внешне Родион и Митька казались совершенно разными и не похожими друг на друга, отчего все дети и воспитатели приходили в недоумение и совершенно не понимали, как могли сойтись Рубанов, этот несносный Рубанов, и спокойный Митька Рябов. В отличие от Родиона Митька не был круглым сиротой. У него была мать и была бабушка. Но после рождения под давлением строгой бабушки мать вынужденно отказалась от Митьки, поскольку, так же как и Родион, Митька не являлся желанным и долгожданным ребёнком и, так же как и мать Родиона, Митькина мать не знала, кто является его отцом.

Но не это сблизило Родиона и Митьку. На такие мелочи биографии Родион не обращал никакого внимания. Их сблизил случай, произошедший незадолго до дня рождения Родиона, когда ему должно было исполниться пятнадцать лет.

Родион прекрасно помнил, как в тот дождливый и холодный день ноября, когда сильные порыва ветра яростно срывали с деревьев ещё не успевшие облететь старые засохшие листья, а металлическая крыша интерната громыхала так, будто наверху здания был установлен колокол, тринадцатилетний Митька, которого в то время Родион знал лишь в лицо, вышел из ворот интерната и направился в сторону продуктовых палаток.

На улице вечерело. К тому времени все уроки в интернате уже закончились, и у воспитанников было свободное время. Как обычно, Родион проводил всё своё свободное время на улице, либо помогая дворникам убирать территорию интерната, либо занимаясь спортом на площадке. Убирая территорию, Родион старался не для интерната, но для себя. И за этот труд он ни от кого не ждал ни похвалы, ни почестей, ни даже простой человеческой благодарности. А когда дворники всё-таки говорили ему спасибо, он неизменно отвечал им: «Не стоит меня благодарить. Я это не для вас, а для себя делаю». Таким образом Родион занимал время, и под монотонный звук метлы он думал о своём прошлом, о настоящем, а иногда даже строил планы на будущее. Родион любил думать в одиночестве и мог полностью уходить в себя лишь тогда, когда его никто не отвлекал.

Так было и в этот раз. Но, заметив мальчишку, вышедшего за ворота интерната, Родион почему-то почувствовал, что должно произойти что-то нехорошее. И понимая причины своего волнения, он, спрыгнув с турника, принялся неторопливо прогуливаться вдоль забора и глядеть за ворота, как раз в ту сторону, куда направился паренёк. Все воспитанники интерната знали, что в одиночестве, и особенно поздно вечером, выходить за территорию интерната опасно. Местные хулиганы любили нападать на воспитанников интерната, бить их и отнимать всё, что было, включая одежду и обувь. И очень часто такие нападения приводили к тяжёлым последствиям. Случалось, что в жестоких драках молодые ребята даже погибали. И на своём веку Родион помнил два подобных случая. Но бывало, что и воспитанники интерната тоже выходили в город, чтобы бить городских. И такая беспричинная вражда продолжалась уже много лет и никак не могла завершиться.

Вот и теперь, завидев молодого парнишку, шагающего по темнеющей улице, вдоль посадки, Родион почувствовал неладное.

Дорога до продуктовых палаток, стоящих возле районного рынка, занимала не более километра, но этот путь пролегал по совершенно безлюдной и пустынной территории, где, кроме свалки, густой посадки, сплошь заросшей бурьяном, да старых заброшенных складов с непролазной грязью и полуразрушенными зданиями, ничего не было. Сюда редко заходили посторонние люди, а воспитанники и сотрудники интерната всегда старались преодолевать этот участок пути как можно быстрее. А поскольку само здание интерната располагалось на окраине города, то местные жители сюда вообще никогда не заглядывали, что делало это место особенно привлекательным для местной шпаны. Именно поэтому здесь, в тени старых деревьев, между свалками мусора и бурьяна, часто собирались подростки, которые и нападали на одиноких воспитанников интерната. Они неожиданно налетали, сбивали с ног прохожего, валили его на землю и отбирали всё, что было, после чего мгновенно исчезали. И подобные случаи происходили нередко.

А между тем тринадцатилетний Митька Рябов всё дальше и дальше уходил в туманную сырость ноябрьского вечера, постепенно исчезая из вида. Уже вскоре он совершенно скрылся за поворотом, и Родион больше не мог его разглядеть.