Сергей Богатков – Надлом (страница 12)

И даже сейчас, стоя с куском арматуры в руках на этой пустынной полутёмной дороге, где запросто могла закончиться его жизнь, он не трепетал перед опасностью. А после первого удара, повалившего одного из хулиганов на землю, его воля превратилась в гранит. Он был готов умереть каждую минуту, и вряд ли существовала на земле такая сила, которая заставила бы его сейчас убежать.

Ошалевшие от произошедшего хулиганы ринулись на Родиона все сразу. Не давая себя окружить, Рубанов начал махать железным прутом во все стороны. Противники отбежали, но не оставляли попыток приблизиться, чтобы сбить его с ног.

– Давай сзади, вали его! – кричали они. – Замочим насмерть, бей гада.

А первый нападавший стоял на коленях на том же месте и, опустив голову до самой земли, стонал, продолжая заливаться кровью.

Изловчившись и выскочив из окружения, Родион дотянулся арматурой ещё до одного нападавшего и рассёк ему лицо.

– Ах ты, сволочь! – вскрикнул тот и, будто ужаленный, отскочил в сторону.

– Вот гад! – кричали остальные. – Ну всё, тебе конец.

И в этот момент Родион вдруг споткнулся и упал на спину. В тот же миг на него со злостью навалились четверо разъяренных хулиганов и принялись неистово бить его ногами. Родион закрыл голову руками, стараясь защищаться и отмахиваться арматурой. Но удары сыпались один за другим. Родиона били ногами куда попало, без разбору и со всей силы, стараясь причинить ему как можно больше увечий.

Митька, стоящий рядом с заплаканным лицом, вдруг сообразил, что нужно срочно помочь Родиону, нужно выручать его, иначе его убьют. Он схватил первый попавшийся под руку камень, не помня себя от внезапно охватившей ярости, бросился в кучу дерущихся и наотмашь нанёс камнем удар одному из нападавших. Тот вскрикнул и, сделав несколько шагов, повалился на землю. Остальные трое, никак не ожидавшие нападения сзади, повернулись к Митьке, и один из них сильно ударил его в лицо. Митька тут же упал. Но во внезапно образовавшейся паузе Родион смог вскочить на ноги и с неистовой яростью и страшным нечеловеческим криком и окровавленным лицом ринулся на троих, но, получив неожиданный удар ногою в живот, снова потерял равновесие и упал. И вновь началось месиво из страшных ударов, криков и отборного мата.

Очнувшись от удара, Митька поднялся на ноги и снова бросился на врагов, продолжавших неистово избивать Родиона. Он ворвался в кучу дерущихся и начал со всей силы наносить им удары, но в то же мгновенье снова оказался отброшенным в сторону. И в этот самый момент, уворачиваясь от очередного удара, Родион заметил возле себя нож, который выронил первый из нападавших. Он тут же схватил его и воткнул в чью-то ногу. Адский крик разорвал темноту ноябрьского сумрака.

Услышав истошный вопль, доносящийся со стороны зловещего пустыря, дворники интерната позвали на помощь. И через несколько минут в сторону города бежали уже человек пятнадцать, вооружённых лопатами, кирками, арматурой. Заметив несущуюся по дороге толпу, хулиганы испугались и метнулись в разные стороны. Но никому из них так и не удалось убежать. Их всех задержали, после чего здоровых отправили в милицию, а пострадавших – в больницу.

После этого случая, ставшего известным во всём интернате, авторитет Родиона значительно возрос. Его стали не только бояться, но и уважать. Однако сам Рубанов по-прежнему продолжал относиться ко всему этому холодно и с явным равнодушием. Ведь он знал, что всё это он сделал не для кого-нибудь, но против всех.

С тех самых пор в группу, где учился Родион, начал периодически заглядывать Митька. Сначала он приходил примерно один раз в неделю. Затем стал приходить чаще, а через пару месяцев Митька появлялся у Родиона почти каждый день. И сам того не замечая, Родион подружился с ним.

Довольно часто и подолгу Родион с Митькой просиживали на первом этаже в маленькой комнате, где хранили старую, но ещё пригодную для использования мебель и иной интернатовский инвентарь. Поскольку в этой комнате никогда не находилось ничего ценного, то и дверь в неё оставалась незапертой. Да и вообще, в этой тёмной части коридора первого этажа воспитанники интерната появлялись исключительно редко. Только тогда, когда воспитатели просили их отнести в кладовую, как обычно называли эту комнату, какой-нибудь старый стол или стул.

И вот именно здесь, в маленькой, напрочь захламлённой старыми и отжившими свой век вещами комнате, Родион с Митькой любили рассуждать о жизни.

По своему обыкновению, Родион усаживался на старый стул, стоящий возле окна, забрасывал ноги на тёплую батарею и, вольготно откинувшись назад и слегка покачиваясь на изношенном стуле, будто в кресле-качалке, устремлял свой угрюмый взгляд за окно, во внутренний двор интерната, или же, откинув голову назад, молча смотрел вверх, на почерневший от времени потолок.

Митька, как правило, залезал на стоящий напротив стол, свешивал одну ногу вниз, а на вторую, стоящую на столе и согнутую в колене, клал сверху левую руку, после чего удобно откидывался спиною на громоздящийся сзади хлам, состоящий из груды поставленных друг на друга столов, стульев, учебных досок и прочих ненужных вещей.

Дверь в кладовую закрывалась, и Родион с Митькой оставались одни. Тишина окутывала всё вокруг. Никакие звуки не проникали сюда, в это хранилище старых вещей. Так, в тишине, проходило несколько минут, может быть, десять, иногда пятнадцать. В это время ребята ни о чём не говорили, но просто сидели друг напротив друга и думали каждый о своём.

В этот раз разговор начал Митька.

– Послушай, Родион, – говорил он, – а что ты думаешь делать после того, как выйдешь из интерната? Чем хочешь заниматься?

– Грабить буду, – спокойно отвечал Родион.

– Как это грабить? Кого?

– Да богатеньких. Кого же ещё?

– Да ты что, Родион, разве ты это серьёзно сейчас говоришь? – спрашивал совершенно обескураженный таким ответом Митька.

– Абсолютно серьёзно, – так же спокойно отвечал Родион.

Митька был очень впечатлительным человеком и потому, услышав такой ответ от Родиона, забеспокоился не на шутку и даже специально глянул на дверь, не слышит ли их кто.

– Я не понимаю, Родион, ну как ты можешь такое говорить? Неужели ты серьёзно так думаешь? Нет, я тебя совершенно не понимаю. Грабить! Ну как это так – грабить? Разве ты хочешь быть похожим на тех, от которых ты меня тогда спас? Ты ведь сам насмерть с ними дрался. А теперь собираешься стать таким же, как и они.

– Не таким.

– Ну а каким же?

– Я буду грабить только богатых.

Митька усмехнулся.

– Хочешь стать новым Робин Гудом?

– Нет.

– Но ведь он грабил только богатых. В чём же разница?

– А я не собираюсь всё награбленное отдавать бедным. Я вообще не собираюсь ни с кем делиться. Я буду грабить исключительно для себя. И даже не ради денег.

– А для чего же?

– По убеждению.

– И в чём же заключается твоё убеждение, Родион? Я тебя не понимаю. Почему ты не хочешь просто работать, как все люди, и зарабатывать себе на жизнь?

– Потому что я не как все, – словно отрезал Родион. – И ты, Митька, тоже не как все. Мы с тобой изгои, Митька, обыкновенные изгои. Я долго думал над этим и понял вот что…

Митька привстал и, свесив со стола вторую ногу, приготовился внимательно слушать.

– Понимаешь, Митька, – продолжил Родион, – вот, например, я: я родился, точнее сказать, я пришёл в этот мир никому не нужным, совершеннейшим сиротой. Именно это отличает меня от тех людей, у которых есть семьи. Я никому ничем не обязан. Я ни к кому не привязан, и за все свои поступки я несу ответственность лишь перед собой и больше ни перед кем. Мне не перед кем оправдываться и некому объяснять мотивы своего поведения. И ещё ни разу в жизни я не испытывал чувства жалости к людям. Почему я должен жалеть людей? Почему я должен переживать из-за чужой боли, как нас пытаются учить? Вот, например, тогда, когда я ударил по голове куском арматуры того хулигана, помнишь? Помнишь, как он упал и залился кровью? Ты думаешь, Митька, мне было жалко его тогда? Ты думаешь, если бы он не являлся хулиганом, а оказался простым и порядочным человеком, то мне было бы его жалко? Если ты так думаешь, то ты ошибаешься. Мне не жалко никого. Абсолютно никого. Чужая боль не вызывает во мне никаких эмоций, ни положительных, ни отрицательных. Мне всё равно. Более того, я понимаю, что нахожусь в этом мире в полном одиночестве, и оно устраивает меня. Ты, Митька, единственный человек, с кем я могу разговаривать откровенно. До этого я говорил по ночам лишь сам с собой. Да и теперь говорю. И мне иногда кажется, нет, точнее говоря, я уверен в том, что мне принадлежит всё то, что я смогу взять сам. Вот, например, деньги. Ты думаешь, Митька, что если человек заработал деньги преступным путём, то это плохо, а если честным, то хорошо. Ведь так ты считаешь?

– Ну конечно, – откровенно признался Митька.

– Да в том-то и дело, Митька, что это не так. Кто сказал, что отнять деньги у богатого – это плохо? Это сказал богатый! Кто сказал, что зарабатывать своим собственным трудом – это хорошо? Это сказал тот же богатый, который не желает, чтобы его ограбили бедные и отобрали денежки. Да и что вообще означает этот так называемый честный труд? Ограбить кого-то – это, по-твоему, не труд? Ещё какой труд, уверяю тебя, Митька. Этот труд будет ещё похлеще и потяжелее, чему труд сборщика изделий из пластмасс, которому нас с тобой обучают в интернате. Да и вообще, этот так называемый честный труд – это такое же, только узаконенное, ограбление того, кто трудится, теми, кто его нанимает, поскольку основную прибыль получает хозяин, а работник вынужден довольствоваться лишь жалкими копейками. А в связи с тем, что законы, как правило, пишутся теми, у кого есть всё, и против тех, у кого ничего нет, то лично я считаю себя свободным от исполнения подобных законов и лишних угрызений совести. Почему я должен переживать за тех богатеньких, которых я собираюсь ограбить? Они ведь могут зарабатывать деньги, то есть грабить других, узаконенным способом. Так почему же мне не позволено грабить их? Они, видите ли, считают это преступлением. А мне наплевать на это. Пусть они считают как угодно, но я буду их грабить.